ИГРУШКА ДЛЯ ЛЕТУЧЕЙ МЫШИ
Скалы на этот раз выглядели особенно таинственно. Их мрачные тела переговаривались между собой, не допуская кого-то иного на свою территорию. Кривое небо корчилось от скуки, ему ужасно хотелось справить естественную потребность, но дождь все не шел.
Люди, измученные засухой, протягивали к небу руки, становились на колени, умоляя о спасении. Им уже было все равно, что небо такое кривое и жесткое, они не замечали ни отсутствия дыхания из его бледного рта, ни омерзительных трупных пятен на его сухом лице. Они не понимали, что небо умерло.
“Да, оно умерло, - думал N, - оно уже никогда не даст вам дождя”, - смеялся он над людьми, дорисовывая маленькую пещеру среди этой темной груды скал. Теперь картина была закончена. Он рисовал ее 7 лет и, хотя на холсте уже не было чистого места, какая-то недосказанность была в ней, чего-то не хватало, может, какой-то маленькой детали, которая и не видна была бы, если не присматриваться, но эта маленькая деталь и была тем главным, что вселяет смысл в несвязанные между собой предметы, что помогает увидеть целостность отдельных, разбитых на части сюжетов, что может вдохнуть жизнь в бездумное их существование.
Маленькая пещера стала центром картины, остальное было уже только фоном. N улыбался. Его улыбка блуждала по лабиринтам пещеры, лаская каждый ее уголок, плавно скользя по гладкому дну, по лживым изящным стенам. N чувствовал исходящий из нее запах весны смешанный с запахом гнили, и его охватывало бесконечное веселье, а может бесконечное опустошение - кто знает... Его тело постепенно перетекало в тело пещеры, оживляя ее, наполняя ею все свое пространство. От этого занятия его оторвал какой-то скребущий звук. N с недоумением оглядел комнату.
Книжные шкафы, стройные и строгие, стоящие вдоль всех стен от пола до потолка, смотрели на него с неодобрением. Ох как не нравилась им эта пещера, может они видели в ней колыбель зла, может завидовали ее влажности и прохладе, а может им просто было грустно оттого, что N гораздо больше смотрит на пещеру, чем на них. N уже давным-давно перечитал все эти книги...
Я летучая мышь. Я летучая мышь. Сколько можно повторять одну и ту же фразу!
Она все время что-то искала. Неумелая, подслеповатая, тыкаясь лапками в острые локти пещеры, облизывая сталактиты, она уже давно знала здесь каждый запах, каждый вкус и каждую звуковую волну. Ее маленькое сердечко было жадным и ненасытным. Оно хотело играть. Оно хотело владеть. Оно хотело обмануть пещеру.
Густое море, где скапливаются все живущие здесь фантазмы - ее любимое место. Эти фантазмы похожи на свалку, на которой можно выискать среди всякого хлама какую-нибудь занятную старинную вещицу, чем, впрочем, и занималась с утра до вечера эта странная мышь. И уже вскоре все фантазмы были разобраны на мельчайшие детали, и снова собраны, и опять разобраны... Надоело! Летать можно только ночью. Только ночью - запомни! - говорили другие мыши, - а днем можно разбиться, днем лучше спать...Но ведь они и так всегда спят!
Я - летучая мышь. Я - летучая мышь. И я полечу днем. Ну подумаешь, отдам себя на растерзание дневному свету, но это ж лучше, чем быть пленницей наших шершавых стен...
Ветер свел ее с нарисованной пещерой. Она пыталась войти в маслянистый грот, но поверхность картины была плоской и твердой. N наблюдал за действиями этого маленького чудовища, вспоминая историю про Буратино, и циничный смешок уже готов был вырваться наружу, как вдруг резкий взгляд измученного перепончатокрылого нашел вход в третье измерение пещеры. Он нашел его там, в твоей душе, N!
Мышь над ним откровенно издевалась - неужели ты думаешь, что для меня представляет сложность войти в эти твои каракули?
N даже не подозревал, что его душа просвечивается сквозь одежду, он привык к тому, что люди, встретив его лицом к лицу, отворачивались как ослепленные, и мгновенно убирались прочь. Когда-то это его спасало, но теперь душа съежилась, как будто предвкушая свою скорую участь добычи.
Мышь не собиралась улетать. Она уже любила эту душу, любила, как жадный ребенок любит каждую свою новую игрушку, доставшуюся ему посредством утомительной истерики и битьем ногами по полу. Она знала, что придет время, и этот красивый сияющий предмет будет лежать в ее пещере.
И оно таки пришло, это время. N даже не заметил, как в одну из ничем не примечательных ночей как-то странно обеднел мир его сновидений, испарились куда-то воспоминания, рассеялся дым фантазий. Единственный образ, который отныне поселился там - это маленькое зубастое животное, или, скорее, что-то среднее между птицей и грызуном.
Коготки медленно царапали шар, как будто стараясь выгравировать на нем каждую свою мысль, каждое свое чувство. Она засматривалась в него как в зеркало, стараясь там увидеть свою иную жизнь. И она ее видела, только не понимала, что оттуда, из глубины этого шара, в ее душу тоже смотрит чья-то жизнь. Маленькая летучая мышь! Ты обменяешь свою подлинную реальность на то, чтоб получить возможность играть. А этот человек обменяет свою на то, чтобы дать тебе эту возможность...И пока он судорожно пытается защитить себя от какой-то непонятной угрозы, неумолимые когти уже требуют - дай, дай, дай!...
-Только не делай ей больно, ладно? Иначе она не будет так блестеть, как тебе нравится.
-Но ведь я играю, пусть ей будет больно понарошку!
Хоть и “понарошку”, но ей непременно должно быть больно. Иначе все теряет смысл, иначе утрачивается главная линия игры. Она так сильно сжала шар в своих коготках, что N почувствовал, как в него проникают какие-то инородные образы, чуждые ему всей своей природой. Я хочу эту душу для себя, - подумала она. А могут ли быть два существа с одной душой?
Могут. Но лучше не надо. Лучше пусть она будет только моя.
Как бы ее захватить с собой в пещеру, ветер все сильнее, скоро лететь будет очень трудно, надо быстрее... Но если я не верну ему его душу, то он умрет. А вместе с ним умрет и она, такая блестящая, переливающаяся... Нет, ну вот чуть-чуть поиграю и верну. Честное слово, верну...
Пещера, казалось, не хотела ее принимать. Да еще эти сварливые мыши, вечно они завидуют. Но никто не осмелился ударить ее крылом - слишком уж ярким был свет этого камня, слишком серьезной выглядела ее оскаленная мордочка. И мыши почему-то подумали, что она скоро умрет. И отошли от нее. Тихо. Опасливо. Как от заразной.
А она всматривалась. Всматривалась в необъяснимое многомерное пространство, в котором жили неведомые ей чувства - чувства человека.
Эта мышь была доброй, по своим, мышиным, понятиям. Она исправно прилетала в то окно, которое всегда было открыто в ожидании ее появления, она отдавала человеку его душу для того чтоб снова и снова забирать ее, уже посвежевшей, наполненной новой нежностью и новой болью, и что самое главное, новым ослепительным свечением.
И мышь, увлеченная такой игрой, уже не замечала, как губительные флюиды этого опасного предмета проникают сквозь ее инстинкты, как обволакивают они тело молодого здорового животного. И ей уже не казалось странным, что шар стал показывать теперь только одну единственную картинку - ее собственное изображение. Наоборот, нет ничего увлекательнее и разнообразее чем это. Все остальное перестало существовать.
В доме поселилась бесцельность. Она бродила по темным коридорам, заглядывая в глаза комнат и находя в этих глазах, словно в зеркале, подтверждение собственного существования. Хлопают окна, трескаются рамы. Где ты? Единственный вопрос, который включает в себя все вопросы, когда либо задаваемые людьми. N еще не понимал его смысла, но неопределенный осадок смерти уже медленно опускался на самое дно еще теплого, но с каждым часом теряющего тепло, сознания.
Где ты ! ! ! Книги шипели со всех сторон, навязывая ему различные варианты ответа. Их жалкие, безнадежные попытки привлечь его внимание..И снова в воздухе знакомый свист - неужели я дождался?
Завтра снова буду хвастаться, что видел ангела. А ангелы, оказывается, совсем не такие, как их рисуют, и крылья у них не белые...
Ночные призраки бесшумными шагами пробирались в комнату. Их было пятеро, и каждый - похож на огромную кляксу причудливой формы.
N не боялся их, они были его старыми знакомыми, которые никогда не причиняли ему зла. Разговаривая с ними, N часто находил ответы на мучавшие его вопросы. Вот и сейчас он собирался войти и обнять своих приятелей, но как только он вошел в дверь - сразу же почувствовал чье-то чужое присутствие. Призраки стояли не шелохнувшись, окружая какой-то предмет, наполненный, как ему казалось, покоем и темнотой. Это она! - мысль пронеслась где-то на уровне солнечного сплетения, и скользкая радость шевельнулась в животе.
Девочка подняла на него глаза, в которых он, как ни старался, не смог ничего разглядеть. Ее худенькие скрюченные ножки дрожали от холода, она поджала их под себя, что придало ей еще более жалкий вид. Девочка была безобразна!Он вспомнил ее перепончатые крылья и нахальную слащавую улыбку. Почему она стала именно ребенком? Гадкое все-таки существо.
У N челюсти свело от омерзения, когда он увидел маленькие перепонки между ее корявыми пальчиками. Он молча вынул душу и отдал ей. Она взяла, криво ухмыльнувшись, еще стараясь быть независимой, но уже смертельно раненая этими острыми гранями и обожженная этим ослепительным светом.
Она взяла в руки чужую жизнь как корону, как священный меч, как...
А соседи недоумевали - вот старый дурак, нашел уродца себе под стать. Камнями ее побить что ли? Ведь явно - ведьма. Или воровка.
Здесь душно. Здесь не бывает сыро. Ну почему здесь никогда не бывает сыро? Какая-то теплица для произрастания столь жалких тел, как мое сейчас.
Раз, два, три - что сегодня появится в калейдоскопе? Опять я. Всегда я. Господи, как скучно. И зачем я сюда вернулась. Грязное серое платье... Разве можно сравнить это тряпье с моими настоящими крылями - крыльями из нежной серой кожицы, такой тонкой и чувствительной, и такой надежной... Глупо. Эта водянистая слизь, которая течет из глаз (люди, по-моему называют ее слезами) никак не может высохнуть. Это такое неудобство - когда из глаз все время что-то капает. Как они ничтожны, люди... И этот... который дает мне свой дурацкий калейдоскоп - он тоже. Я верну ему его игрушку, пусть он не скулит так жалобно, ведь она уже давно пустая. Полечу ночью, как нормальная. Мне противна моя пещера, но там я - Мышь. И там мне не нужно быть кем-то другим.
Как непривычно жжет в груди. Странно, я уже отвык от этого тяжелого шара. А она такая добрая - вернула мне его. Где ты?!! Ждать ждать всегда только ждать... А собственно чего? Скребущего звука когтей, хлопанья этих безобразных крыльев? Почему всегда в этом ожидании присутствует какая-то тайна, раскрытая только наполовину, и от этой своей половинчатости становящаяся еще более болезненной, более всесильной. Зачем эта прекрасная тайна покровительстует ей? Эта безобразная безобразная мышь вестник всяческих несчастий это недоразвитое существо высасывающее мою жалость мою силу мою душу... Я хочу чтоб она прилетела и уткнулась своим рыльцем в мою грудь. Тогда я засну. Тогда я буду спать долго, и мне будут сниться младенческие сны...
А так я могу только ждать.
Кто ты, пришедшая в мое безумие? Почему клочки твоей бурой шерсти разбросаны по всему этому жалкому помещению, еще больше оттеняя его убожество. Нет, нет! Мое убожество. У-у! Божество. Ты божество. Я наконец-то понял это, или ты сама подсказала мне...
Я не божество. Я - летучая мышь. Я- летучая мышь. Зачем, зачем я брала в лапы эту человеческую гадость! Эта проклятая душа с ее флюидами. Я не хочу быть человеком. Я летучая мышь! МЫШЬ!!!
Если эта душа не будет моей, я умру. Да, она моя, а не его! Я хочу играть, мне скучно. Эта тягучая скука, как намыленная веревка, которой обвиты мои крылья. Разве бывает что-то страшнее этого? Разве бывает что-то страшнее - однажды взглянуть в зеркало и не увидеть там себя ?
Она плакала, хотя летучие мыши не умеют плакать. Она плакала от отчаянной ненависти и жадного желания обладать этой сверкающей граненой загадочной человеческой душой, в которой она так и не смогла ничего найти кроме собственного отражения.
И она решила лететь. Лететь обратно, к нему, обладающему сомнительным богатством, даже если после этого она уже не будет Мышью. Даже если Пещера ее уже никогда не примет. Все равно лететь! Даже если это уже ничем ей не поможет.
Ожидание не бывает таким долгим. Даже самое долгое. Старость проникала в N уже по секундам. Разве может быть какой-то смысл в этой блестящей безделушке, именуемой душой? Даже странно, что она кому-то там понадобилась. Это животное прямо таки к ней прилипло.
Глупое вобщем-то животное. Но родное. И от этого родства N не мог уже отказаться.
А она летела. Летела сквозь распахнутые окна, сквозь кроны деревьев, сквозь стены и облака. Летела, набирая невиданную скорость. И невиданную наглость.
Загремели форточки, и бесцельность, живущая в доме, в панике стала искать убежище. Еще секунда - лапки опускаются на грудь, постепенно теряющую свой объем, как сдутый воздушный шар, треск скудного одеяния - и... вот оно, сокровище! Вот оно..Мышь не успела.
Мгновенная радость, как молния пронзившая ее никчемную жизнь тут же тяжелым вздохом упала в пропасть последних секунд. Свечение, трепетавшее в ее коготках, постепенно становилось холодным мертвым железом, которое уже было никому не нужно - ни ей, ни человеку. Теперь они лежали обнявшись в смертельном упоении, чтоб хотя бы там, за пределами жизни, обрести единую душу.
А люди, ожидающие дождя, были спокойны. Они понимали - небо не умерло, оно просто спит в летаргическом сне. Но близилось его пробуждение. Дождь нарастал как нарастает предчувствие скандала...
5.06.97