Я много раз ездил в плацкартном вагоне и давно сделал вывод, что большинство путешествует на поездах исключительно ради того, чтобы поесть.

Не успели мы с женой сесть на полку и прийти в себя после беготни по переходам и платформе, не успел состав тронуться, а проводник - принести белье, а по узкому проходу уже вовсю снуют люди с белыми лоточками лапши и огромными кружками кипятка. Где-то уже открывают пиво, где-то расстилают газеты и нарезают толстые ломти хлеба, где-то вскрывают банки с консервами и разворачивают копченых куриц.

Оля смотрит на меня и подмигивает.

 Мы с Олей едем отдыхать в Питер - первый раз наши отпуска пришлись на одно время. Впереди у нас две недели отдыха и ничегонеделания, более того, в Питере мы познакомились, и рейд по "местам молодости" неминуем. Оля даже составила список всех кафешек и лавочек - удивительно, что спустя три года она помнит всё до мельчайших подробностей. Я не против: какая разница, как отдыхать, главное, что наконец-то вдвоем.

Но до "райского уголка" нужно еще добраться, и я принимаюсь рассматривать соседей, с которыми предстоит ехать двое суток.

На нижней полке сидит женщина лет пятидесяти, полная, в слишком теплом для июня костюме. Она тяжело дышит и вытирает платком пот с красного лица. Рядом двое парней, оба в майках без рукавов, лысые и очень громкие. Они оживленно переговариваются и хохочут. На "боковушке" я вижу только мужчину лет сорока, уткнувшегося в газету.

Что ж, компания не лучшая.

Но мне плевать. Мы с Олей едем отдыхать в Питер.

Оля внезапно спохватывается, достает из кармана зеркальце и принимается причесываться. На мой взгляд, она прекрасно выглядит и слегка растрепанной, но убеждать ее в этом бесполезно.

Новый взрыв хохота заставляет Олю поморщиться. В следующую секунду один из парней, хохоча, пихает другого и, подскочив, плюхается на нашу полку, едва не задев Олю.

 - Осторожно, тут моя жена вообще-то! - недовольно говорю я. Парень смотрит на меня, как на идиота, и отодвигается. Оля улыбается мне.

Меня же это всё начинает раздражать: парни продолжают гоготать, матрона возмущенно пялится на нас: видать, решила, что мы собираемся миловаться всю дорогу. Кольца на ее руке нет.

- Бесят меня эти старые девы-грымзы, - шепчу я на ухо Оле, и та снова улыбается. Она вообще редко говорит, моя Оля, зато если начинает, то я готов слушать хоть всю жизнь.

Теперь матрона пялится на нас с недоумением, как будто полагала, что мы полюбим ее всей душой, и теперь оказалась жестоко обманута. Я отворачиваюсь от нее и принимаюсь глядеть, как Оля подкрашивает глаза.

Плевать, черт возьми. Мы едем в Питер.

Приходит толстая проводница. Меня раздражают полные женщины - не те, про которых говорят "крупные", а добывшие свои килограммы перееданием. Моя Оля никогда бы не дошла до подобного. А на проводницу просто противно смотреть.

 Она выдает белье матроне и парням и оборачивается на нас:

- Молодой человек, будем братьω

 - Конечно, у нас одно место на двоих, и белье одно... - говорю я, протягивая деньги. 

Проводница изумленно глядит на меня. Я никогда не понимал подобной реакции: зачем тратить лишние деньги, если нам с Олей прекрасно спится и на одной полкеω

Мы встаем и начинаем расстилать постель, однако я делаю это не так проворно, как жена, и мне скоро приходится выйти в проход и присесть рядом с мужчиной, который, видимо, заснул за своей газетой. Я смотрю, как Оля запихивает тяжелую подушку в наволочку, и вдруг замечаю, что матрона пялится на меня с возмущением и даже ужасом. Видимо, сообщение о том, что мы с Олей будем спать вместе, вызвало у нее шок. Я усмехаюсь и весело говорю ей:

 - Можете не переживать, мы ночью будем вести себя прилично!

 Тетка вздрагивает и уже в полном ужасе оборачивается к окну, один из парней громко хохочет, другой непонимающе смотрит на меня. Даже мужчина поднимает голову и смотрит на меня с укором. Я уже жалею о своей выходке и подумываю извиниться, но Оля зовет меня, и я быстро вскакиваю, сажусь на матрас рядом с женой и уставляюсь в окно.

 - Красиво... - шепчу я, глядя на проносящиеся мимо темно-зеленые ели. Оля застывает, положив голову мне на плечо; поглаживая ее волосы, я ловлю ее запах - приятно-мыльный, клубничный, вкусный и родной...

Я люблю ездить в поезде по вечерам, когда вагоне в приятный полумрак, а за окном проплывают деревенские дома или дачи, деревья или луга, а особенно люблю ехать по мосту над рекой, хотя сами реки и купание не любил никогда. Оля же обожает плескаться в воде, хоть и плавает не слишком хорошо.

 В Питер, в Питер, мы едем в Питер.

 Парни к вечеру уходят в вагон-ресторан. Матрона же, видимо, не прощает мне мою выходку: весь вечер я ловлю на себе ее неприязненные взгляды. Мне тоже противно смотреть на нее - моя Оля никогда не станет такой.

Ночью мы лежим, укрывшись нашей единственной простыней; Оля спит, положив голову мне на плечо, как на подушку, и я слушаю не только грохот колес, но и биение ее сердца, ее ровное дыхание, а сам не могу заснуть и все слежу за причудливыми тенями на стенке.

А потом матрона начинает громко, раскатисто храпеть, и я натягиваю простыню на ухо Оле - как будто это может спасти от такого! Позже к матрониному басу присоединяются тенорки пьяных парней и сипение соседа с "боковушки".

 "Все, теперь мне точно не заснуть..."- думаю я и будто проваливаюсь в темноту.

Мне снится Оля - прошлый год, когда мы ездили в небольшой поселок к ее родственникам. Только в моем сне нет ни ее чопорной и скучной младшей сестры, ни ее матери, не слишком любившей меня, ни двоюродного брата - только мы с ней, только сад, в котором мы побывали, речка, или, скорее, маленький пруд, в котором мы купались... Оле нравилось жить в саду, где прошло ее детство, и потому мы пробыли там почти две недели. Этим летом Оля тоже собиралась туда... Хотела, но я ее не пустил. Не пустил...

А теперь мы едем в Питер.