Думаю, ты забрел в тишь, забрел в глушь, забрел в даль, переплелся с перелетными птицами, поцеловал незнакомую девушку, оказавшуюся наваждением. Теперь у меня нет шансов тебя найти. Если ты ушел навсегда – то непременно в лес, он поглотил тебя, позвал тебя, а когда ты пришел – он присвоил тебя себе. Ты стоишь на перекрестке, думая, куда направиться, надеясь, что лес тебя отпустит.
Идешь куда попало, в первую попавшуюся сторону. Смотришь наверх, наверху – куски неба проливаются плаксиво через запутавшиеся ветки. Пахнет мокрой травой и сырой землей, как на могиле.
Если шептать твое имя одними губами, на них появляется этот самый вкус. Пролившегося неба. Росы, собранной с водосточных труб и железных заборов. Камера, на которую ангелы снимают мир для бога, падает вниз, ее уронили, все вертится в невообразимой круговерти, небо-земля-небо, эти куски облаков смешиваются с деревьями, потом ты видишь, как кто-то идет через лес.
Тьма сгущается вокруг его тела, и мир смотрит ему вслед пристально-пристально.
Ты неминуемо придешь туда, куда приходить нельзя, заберешься на самое высокое дерево, будешь болтать ногами и изучать траектории полетов птиц, выводя из графика картину да Винчи или значение скрытой массы. Под тобой куски арматуры, провода, несостоявшиеся куски технического оборудования. Камера разбивается вдрызг о собственную силу падения, ангелы плачут и ищут нового оператора.
А старый режиссер давно не у дел, он сидит в забытом кафе на краю мира, курит, должно быть, кубинскую сигару или вишневый табак, у него один зуб посверкивает стальным, и глаза у него серые. В общем-то, ему давно все равно, но когда он бывал влюблен – в какую-нибудь идею – он смотрел на всех синевой, синее которой нет.
Он знает: из того океана, в котором утонешь ты, не выйти сухим, неизбежно брюки до колен в воде.
Я тоже знаю. Моя сила научила меня ходить босиком и записывать иногда то, что видишь.
Уже стемнело, а лес никак не кончается, никак не кончается, никак не кончается. Бьешься замкнутостью в невозможности разрушения клеток, а леса становится слишком много. когда тебе снятся кошмары, иногда в них холодно и душно от страха, так вот, сейчас – так.
Режиссер смеется, ангелы меняют пленку.
Становится совсем темно, и уже точно не выбрести отсюда обратно к городу. Смирившись с фактом, устало закрываешь глаза. Штанины до колен мокрые. Волосы на голове курчавятся от влажности. Кажется, лес – это такая сила, которая снится. где-то там, глубоко под землей, корни всех деревьев сплетаются. Кроны деревьев тоже сплетаются – ветками, рисуя небу огромный сложный узор, один старик наверху вечно его зарисовывает, вечно не успевает, ему вечно урезают зарплату (а платят ему светом на дне колодца взгляда). Чернота зрачка – это кусок вечности в глазу. Корни деревьев уходят в эту вечность, ветки деревьев утыкаются в нее. Где-то там, где заканчиваются звезды, нет ничего, кроме нее, может быть, ты предчувствуешь это, когда закрываешь веки. На обратной стороне век – карта леса.
Лес нигде не заканчивается, и кажется, что с каждым твоим шагом где-то там впереди прибавляется новый шаг.
Устаешь, устаешь неимоверно, а потом становится холодно и безразлично. Даже не безразлично – просто темно. Чувствуешь, как где-то на другом конце леса вода с листьев собирается в ручейки. Чувствуешь, как ветер колышет листву наверху. Чувствуешь, как корни на самой большой глубине находят новый источник. Чувствуешь, как внутри – на самом дне твоего взгляда – загорается свет.
Когда ты засыпаешь, прислонившись к дереву, ты чувствуешь, как сквозь твои ветки плачет небо.