Томясь и млея, в трубку вы молчали,
А он вам страстно что–то говорил.
Но уроженка вы земли ижорской,
а родина его в селеньи черногорском –
вы слов его, увы, не понимали…
Отчаиваясь, на Луну он выл,

Он многажды послания вам слал –
идеограммы в письмах тех стояли.
Но вам не мил был жанр эпистолярный –
не отвечали вы, и в хлад полярный
на льдине он печально дрейфовал.
Пингвины, хохоча, его клевали

и вымпелы втыкали ему в зад.
Он ел шубную моль уныло
и рыбакам мыл уши с мылом;
стеная, он плевал в закат…

Сантехник он горбатый, марку „Прима“
предпочитает, пьёт одеколон.
А вы в Большом Театре балерина;
пристрастья ваши: опиум, со льдом

from Scotland виски, декаданс, фокстрот.
Твердят вам отовсюду: „Вы не пара!
не брит и грязен он, не чужд ему запой…“
Вы ключ храните под подушкой разводной,
кой подарил он вам на Новый Год,
на злые плюнув языки, от жара

любви сознание порой теряя…
Вдруг опостылел вам ваш дом,
и, от разлуки жемчуг слёз роняя
в стаканы с виски, словарём

потрёпанным ижорско–черногорским
решительно вооружились вы;
и отстучали быстро телеграмму,
что ожидаете в низовьях Камы
на землях этносов фино–угорских
в урочный час его, и чтобы он цветы

купил. И вот его зимой вы ждёте
в прозрачном неглиже в стогу. У глаз
замёрзли слёзы. Вы, увы, не знали, что
съел телеграмму вашу почтальон в пальто,
что в этот час ваш милый на работе
толкает щётку в ржавый унитаз.