Как-то летним утром 1988 года моя матушка решила постирать дома одеяла, руками в ванне, о чем и поведала мне по телефону. Я выразила сомнения в том, что она сможет полоскать их в ванне, ибо вес сильно намоченного толстого пледа наверняка превысит ее возможности вытянуть его из ванны. Мама с негодованием осудила мое неверие в ее силы и ушла замачивать все, чем можно укрыться.
К обеду она уже раскаялась и просила совета, как ей выудить одеяла из ванны и куда дотащить, чтоб стекали.
Мы с Глебом посовещались и пришли к самому простому решению − отвезти ей нашу стиральную машину «Эврика» с отличной центрифугой. Но эта дурдула на крошечных колесиках весит 80 килограммов! Глеб кое-как пинками выкатил ее из нашей квартиры на улицу и дотолкал до машины, где мы сообразили, что одному ему не справиться. Поднять в одиночку эту неудобную тяжесть и сунуть в багажник было бы не под силу даже покойному Жаботинскому! Что делать? Решили позвонить богатырю-многоборцу Вове, нашему другу, жившему в соседнем доме.
− Вов, привет, что ты делаешь? – вкрадчиво спросила я.
− Да вот, что-то в спину вступило в районе лопатки. И нога ноет. А что?
− Нет-нет, все в порядке. Лежи! Лечись!
− А что хотели-то?
− Да мама решила одеяла постирать, теперь не может хотя бы одно вытянуть из ванны. Хотели ей нашу «Эврику» привезти. И не можем поднять ее, чтобы в багажник уложить. Но ты лежи. Мы сейчас кого-нибудь еще попросим.
Не успели мы прикинуть, к кому обратиться за помощью, как к нам подошел прихрамывающий Вова:
− Ну, что? Загрузили? Нет? А ну, отойдите!
И наш хромой Вова с больным крылышком, решительно отодвинув Глеба, наклонился над «Эврикой», сгреб ее двумя руками, поднял и осторожно уложил в багажник.
Мы стояли, не в силах произнести ни слова.
−Ладно, пойду опять лягу, − вздохнул Вова и похромал домой.
А мы молча сели в машину и поехали. Уехали, правда, недалеко. Машина заглохла. И заводиться вновь не желала. Пришлось дотолкать ее обратно к дому и приступить к привычному уже ремонту.
Было очевидно, что из двух причин – «нечему гореть или нечем поджечь» − на этот раз именно первая свела на нет наш благородный порыв помочь маме, ибо аккумулятор бодро крутил стартер, в положенных местах сверкали искры и это были единственные признаки жизни, которые подавал наш ни разу даже не чихнувший автомобиль.
У подъезда Глеб обнажил нутро карбюратора. В нутре было сухо, как в пустыне Атакама. Мы проверили бензин в баке − есть! А это значило, что заправленный нами накануне бак не был опорожнён за ночь каким-либо бессовестным гражданином, не видевшим особой разницы между своим и чужим имуществом.
– Надо продуть бензопровод, – объявил Глеб, достал насос, натянул на шланг специальный наконечник, который воткнул в соответствующее отверстие карбюратора, и нажал несколько раз на педаль насоса. Я должна была стоять у горловины бензобака и слушать, прошли ли в него пузыри воздуха. Увы. Насос чуть не лопнул, а из бензобака не доносилось ни звука.
– Похоже, засор, – огорчился Глеб, – придется разбирать бензопровод.
– А «Эврикой» мы ничего не передавили?
– Вряд ли. Не думаю. Трубки топливной магистрали защищены. А потом, ты видела в багажнике что-нибудь на них похожее?
Я помотала головой. Я не видела в багажнике ничего похожего. На память пришли страшные истории о том, что на наших заправочных станциях в бак кроме бензина могут и камней навалить. Вместе с песком, супесью, глиной и даже суглинком. Но «сиди – не сиди, а начинать надо». Мы расстелили под машиной рогожку, подготовили инструменты и полезли под днище. Устроились вполне комфортно, и началась работа.
Процесс походил на операцию.
– Ключ на двенадцать, – говорил Глеб. А я, как опытная медсестра, молча совала ключ куда-то, где, как я предполагала, находилась глебина ладонь. И хоть развернуться было негде, трубопровод мы расчленили. Как ни странно, каждая часть продувалась легко. Не спеша, добрались до бака. Но из него не упало ни капли. Мистика. Мы молча полежали под баком еще некоторое время, гипнотизируя трубочку, потом вернули весь тракт в исходное состояние, после чего Глеб сказал:
– Уже легче. Неисправность локализуется. Теперь давай разбирать бак, – и мы вылезли из-под машины на свет Божий.
Открыв багажник, Глеб рывком выдернул «Эврику» до половины, потом огляделся вокруг и, обнаружив старый полутораметровый полуистлевший обрезок горбыля, использовавшийся населением нашего двора в качестве мостка над никогда не просыхающей лужей, попросил:
– Ты не могла бы пристроить эту «досточку» одним концом на бампер?
Что за вопрос! Конечно, я смогла! Через десять минут выломанная из Земли «досточка» с присохшим на века полутонным куском глины, покоилась одним концом на бампере, вторым упиралась в кучу застывшего бетона, который не понадобился строителям лет двадцать назад. Глеб еще раз дернул «Эврику», перевалил ее через край багажника и уронил на импровизированный пандус. Мы аккуратно стащили ее на бетонную кучку и с трудом распрямили спины. Похоже, Вовин радикулит был заразным.
Потом мы спокойно покурили, подождали прихода второго дыхания и стали искать в багажнике заветную дверку, которая позволила бы нам проникнуть в бензобак. Таковая нашлась. Мы заглянули внутрь и ничего такого, что заставило бы нас содрогнуться от ужаса, не обнаружили. Вытянули очень некрасивую сборку, состоящую из датчика топлива и поплавка. На поплавке висела студенистая нить, которая вряд ли могла быть причиной закупорки. Глеб решил вновь прокачать магистраль, а я низко склонилась над лючком и стала заглядывать в бак левым глазом. Вот в него-то и ударил фонтан бензина, как только Глеб качнул насос. Хорошо, глаз успел закрыться вовремя! В кармане у меня было то, что работяги именуют «обтирочные концы». Ими я оттерла лицо, смыв заодно следы мазута и копоти, никак не придававшие мне шарма.
А Глеб озадачился. Подошел к багажнику, отодвинул меня в сторону и стал шуровать в багажнике.
– «Кто бы мог подумать!» – вот так перевела бы я его тираду на литературный язык.
Впрочем, через пару секунд и я удивилась. Из бензобака в глубине багажника выходила резиновая трубка, вползала на небольшой формованный порожек и вновь ныряла куда-то в глубину кузова. На трубочке сияла свежая вмятина. Именно сияла! Только на вмятине не было многолетних слоев грязи. Мы одновременно повернулись и посмотрели на «Эврику». На кромке ее девственно белой крышки осталась вызывающе свежая содранная с резиновой трубки грязь!
В гробовом молчании мы вернули все на свои места. Мы убили четыре часа! Нам нечего было бы сказать. Нечего сказать друг другу. Но очень хотелось заглянуть в глаза конструктору «Москвича 2140».
На этот раз Глеб звонил Вове.
– Вов. Я опять насчет «Эврики».
– Что, постирали уже? – приветливо спросил Вова, и, не дожидаясь ответа, положил трубку.
Когда он подошел к нам, мы все еще не придумали, как объяснить ему ситуацию.
– А! Сами вытащили? – кивнул наш друг на стиральную машину, которая криво покоилась на корявом бетонном постаменте.
– Да нет! Мы еще никуда не ездили!.. Вот, посмотри, – сказал Глеб и показал ему на трубочку.
Вова сразу все понял.
– Ну, надо же! – что-то такое сказал он и обезоруживающе улыбнулся. Они с Глебом аккуратно уложили наш драгоценный груз на бочок в багажник, и мы попрощались. Вова пошел отлеживаться, а мы поехали к моим родителям.
Стиральная машина не пригодилась. К нашему приезду папа с мамой поиграли в «Репку» и вытащили все одеяла, по полу доволокли до балкона и устроили неурочный дождик случайным прохожим. Сотовых телефонов тогда не было (Господи, как мы жили без них?). Предупредить нас родители не могли. Мы, некоторое время порадовались за успешное завершение операции «Одеяло», попили чайку и вернулись домой. Вову беспокоить не стали. Справились втроем – Глеб, горбыль и я.
«Эврика», к слову сказать, не вынесла всех этих передряг и при первом же включении отреагировала фонтанчиком огня из переключателя режимов. Пока мы ее поворачивали с боку на бок и стаскивали с пандуса, вода, которая всегда остается на дне, коварно проникла в запрещенное для нее место и… КЗ!
Что ж! Все правильно! В тот день Судьба (в моем лице) с самого утра намекала маме: «Не надо стирать одеяла! Отдай их в химчистку или прачечную»…