Тамара Ляленкова

«Зеркало жалко»
В разные семьи революционные перемены приходили по-разному.
О том, как это было в провинции, мне рассказала Наталья Ботишева:
«Мама была еще жива, в 1918 году уже был голод, уже не было хлеба. А у брата и у сестры были знакомые из помещичьей семьи, и они нам, помню, потихоньку привезли мешок овса, неочищенного овса.
И вот мама на кофейной мельнице молола этот овес и пекла нам блины. Но они были совершенно несъедобные. Потом сахар пропал совершенно.
Потом была близко от нас мельница, мукомольная и маслобойная. Вот эти крестьяне, они видели нас, и они наливали нам в какую-то посудину это теплое масло, солили и давали по куску черного хлеба. И вот это наслаждение было — макать черный хлеб в это масло. Это красота просто была!
Мы ходили в лес за ягодами, за земляникой, потом за малиной. Ходили самостоятельно. В лесах было спокойно. Хотя появились так называемые «зеленые» — крестьяне, которые избегали фронта, когда шла Первая мировая война, а потом Гражданская началась, всех же забирали в армию.
Появились красные комиссары. Причем была тогда борьба с интеллигенцией, так сказать. Когда мой брат кончил гимназию, он работал в отделе труда, и, я как сейчас помню, мама собирала ему завтрак из чего-нибудь, и я относила ему на работу. Причем мама всегда завязывала в белую салфетку, он выходил: "Что ты…" А там уже знаете, как смотрели: а, на белой салфетке — интеллигенция, она не может с этой властью мириться. Такое отношение было. Ходили слухи, что нельзя оставаться спокойно дома, и на ночь он и Андрюша Орлов (был у него приятель) уходили на охоту — это они спасались. И папу могли схватить сколько угодно.
А потом, когда был в Ярославле мятеж в 1918 году (мы жили в угловом доме, а за рекой была тюрьма), всю ночь мы слышали, как конники мимо нашего дома, по нашей улице, на набережную, через мост Семеновский везли в тюрьму. Это ужасно было!
А наш хозяин, купец, поднялся к нам и все сидел, смотрел в окно. Он был калека, и он все смотрел в окно, боялся, что его могут взять. Наш гимназический священник, у него было два сына, и их всех в одну ночь забрали, и всех расстреляли. Конечно, страшная была травма. Когда я еще училась в гимназии, я помню мою первую исповедь, и я страшно боялась. А он меня спросил: "Ты с сестрой своей не ссоришься?" "Иногда ссорюсь". "Ну, ничего, Бог тебя простит. А ты кошечку свою не обижаешь?" Вот такие вопросы он задавал. И вот этого священника расстреляли.
Или даже вот так. Пришли в один дом, ночью это было, и гимназистка одна с постели встала, волосы у нее распущены. А пришел который, говорит: "Отойди от зеркала! Зеркало жалко". И прямо на месте застрелил».