• Авторизация
Дневник Vladimir_Vysotsky Лента друзей - Дневник - Полная версия Denis-K (Vladimir_Vysotsky)


А.Красноперов - «Блатная старина» Владимира Высоцкого. Часть вторая. 1 07-01-2008 15:41 к комментариям - к полной версии - понравилось!


                     ЧАСТЬ ВТОРАЯ
 
                      Актер Театра на Таганке Вениамин Смехов в своих воспоминаниях приводит такой любопытный, и очень важный, факт: в студенческие годы Высоцкий выиграл шуточный конкурс на знание песен, спев около…500 песен. Даже если сделать поправку на память мемуариста и прочее, все равно эта цифра очень значительна и заставляет задуматься. Несомненно, что немалую долю репертуара молодого Высоцкого составляли блатные песни и песни, условно обозначенные нами, как «романтические».
                      К сожалению, автору данной публикации неизвестно, сохранились ли самодельные песенники 50-х годов самого Высоцкого или кого-то из его друзей. А если сохранились, то в какой стадии исследования находятся? В том, что такие сборники были, не приходится сомневаться, и их изучение совершенно необходимо. Чтобы как-то восполнить этот пробел, воспользуемся воспоминаниями друзей и близких Высоцкого и посмотрим, на чем и как закладывался фундамент его будущей поэзии, что этому предшествовало и как отразилось в дальнейшем.
                      Начнем с воспоминаний Игоря Кохановского, ближайшего школьного друга Высоцкого, автора песен «Бабье лето» и «Иволга». Что важно здесь, так это то, что до гитары, с которой прочно ассоциируется Высоцкий, было еще фортепиано. А почему важно, немного позже. Итак, вот что пишет И.Кохановский в статье «Серебряные струны», опубликованной в журнале «Юность»:
                      «…Нельзя сказать, что Володя «умел играть на пианино» в привычном понимании этих слов. Скорее «садился он за клавикорды и брал на них одни аккорды». Зачастую просто дурачился – пел какие-то смешные песни типа «Придешь домой, махнешь рукой, выйдешь замуж за Васю-диспетчера, мне ж бить китов у кромки льдов, рыбьим жиром детей обеспечивать» или что-то из Вертинского, которого мы очень любили, но опять-таки пел не всерьез, а как-то занятно переиначивая его.
                      Своих песен пока не было, но зато как исполнялись те, что мы пели тогда!.. Так как это было (30!) лет назад (а теперь уже все 50!! – А.К.), то я приведу здесь хотя бы первые куплеты из некоторых песен, чтобы было яснее. Это поможет кое-что объяснить в дальнейшем. Вот что пелось: «Когда с тобой мы встретились, черемуха цвела и в старом парке музыка играла, и было мне тогда еще совсем немного лет, но дел уже наделал я немало». «Стою я раз на стреме, держуся за карман, как вдруг ко мне подходит незнакомый мне граждан». «Алеха жарил на баяне, гремел посудою шалман, в дыму табачном, как в тумане, плясал одесский шарлатан». «Здрасьте, мое почтенье, вам от Васи нет спасенья, я приехал вас развеселить. Зухтор малый я бывалый, расскажу я вам немало, и прошу покорно «браво» бить». Эти песни – лишь малая толика нашего тогдашнего репертуара. Ну, и, конечно, пели Вертинского. Это на первый взгляд странное соседство «блатной» романтики и изысканно-элитарных тем аристократа «до ногтей» на самом деле прекрасно оттеняло и дополняло друг друга, так как в первой просто не могло быть того благоговейного и в то же время немного снисходительного отношения к женщине, которое у «бедного маэстро» чувствовалось чуть ли не в каждой песне и которое так импонировало нашему восприятию «прекрасного пола». Мы просто веселились, как веселятся в молодости, просто «валяли дурака», не придавая абсолютно никакого значения всем этим уркам, шалманам, стремам и прочим словечкам, от которых требовалось, чтобы они были посмешней да позаковыристей».
                      Вот такие воспоминания, в чем-то напоминающие описания похождений Пушкина-лицеиста, написанные, как мне кажется, именно с позиций «благополучного» мальчика из хорошей семьи. Зато в другом своем выступлении (1981 г.) Игорь Кохановский приводит еще некоторые интересные подробности общей юности:
                      «…Одно время он (Высоцкий – А.К.) увлекался Бабелем, мы знали все его «Одесские рассказы» чуть ли не наизусть, пытались поговорить на жаргоне Бени Крика и всех этих героев Бабеля… И ранний, как его называют «блатной», а я бы сказал «фольклорный», период Володи больше идет от «Одесских рассказов», нежели от тех историй, которые ему рассказывали.
                      Или еще смешной эпизод – я однажды получил травму и мне надо было вставлять зубы, мне вставили, а как было модно – один зуб мне вставили золотой и Володя написал в связи с этим такую эпиграмму:
                                           Напившись, ты умрешь под забором,
                                           Не заплачет никто над тобой,
                                           Подойдут к тебе гадкие воры –
                                           Тырснут кепку и зуб золотой.»
                      Здесь мы на секунду прервем И.Кохановского, чтобы указать, что здесь Владимир Высоцкий обыгрывает фразу из популярной блатной песни, которая, вне всякого сомнения, была ему известна. Она дожила и до наших дней и имеет массу вариантов, вот начало одного из них:
                                           Есть в саду ресторанчик отличный,
                                           Скучно, грустно в нем Лельке одной.
                                           Подошел паренек симпатичный,
                                           Парень в кепке и зуб золотой.
                      Продолжим прерванную цитату: «Я не сказал, с чего все началось: мы подружились в 8-классе, а мне мама накануне подарила гитару в честь того, что я окончил семилетку, я очень быстро обучился этим несложным аккордам, и, так как она меня воспитала не на колыбельных песенках – я знал почти весь репертуар Вертинского и я стал очень быстро подбирать все это на гитаре. И когда мы собирались школьной компанией, я это исполнял, а как-то попросил он у меня, чтобы я ему показал эти аккорды и вот когда я показал… Он тогда еще не писал и не думал, что он будет вообще писать, в то время были очень популярны всякие буги-вуги и он на этих аккордах пытался изображать этот ритм, а тогда был очень популярен Луи Армстронг, и он пытался петь, копируя его. Его хрипящее-бархатный голос соответствовал, а, может, эту хрипоту он и приобрел, когда очень здорово и смешно в то же время, копировал Армстронга.
                      Ну а потом, когда он окончил театральное училище, нас судьба буквально на 2-3 месяца раскидала, меня после института направили работать под Ростов и я приезжал только на субботу и воскресенье, и мы реже встречались. Ну, а окончательно я приехал в Москву перед Новым годом и мы вместе его встретили – с 60-го на 61-й – там я впервые услышал несколько песен. Он их пел и сам себе аккомпонировал, и он мне сказал: «Знаешь, я стал писать песни…»
                      Вопрос о том, кто показал Высоцкому первые гитарные аккорды, до сих пор остается открытым. Слишком много претендентов. «Ради справедливости и только» приведем здесь рассказ однокурсника ВВ по Школе-студии МХАТ Романа Вильдана:
                      «…До 3-го курса Володя вообще не подходил ни к одному инструменту. Сейчас с гордостью вспоминаю, что первые стандартные три аккорда на гитаре показал ему я. Но я так и остался на трех аккордах, а он стал Высоцким. В этом есть, очевидно, диалектика таланта плюс упорный, неутомимый труд. В перерывах между лекциями, занятиями, все свободное время он посвящал гитаре. Причем этого поначалу всерьез никто не принимал. Ну, бренчит себе и бренчит. Некоторые даже пренебрежительно называли «дешевкой» то, что он пел. Может быть потому, что Володя и сам вначале серьезно к себе не относился, и первые его песни носили, действительно, более застольный характер. Тот Высоцкий, которого мы знаем, появился поздно, уже после окончания студии. А до этого были и взлеты, и падения. Причем падений, пожалуй, больше. Он прошел жизнь, как говорят, «от и до». И это сыграло свою положительную роль – помогло ему овладеть богатейшим жизненным материалом».
                      К сожалению, практически ничего неизвестно об отношениях Владимира Высоцкого и популярного в 50-60-е годы актера Евгения Урбанского (если таковые, конечно, имели место), кроме того, что Высоцкий подражал исполнительской манере Урбанского и знал его репертуар. Но вот что рассказывал Булат Окуджава в интервью 1986 года:
                      «С Высоцким я был знаком очень давно, еще с тех пор, когда он никаких песен не писал, был начинающим актером. Пел немножко, аккомпанируя себе ударами пальцев по столу. (Точно так же, кстати говоря, поступал и Юз Алешковский – А.К.). Пел чужие песни, иногда народные, иногда песни из кинофильмов. Потом он взял в руки гитару, стал сочинять стихи и придумывать мелодии…»
                      Причем здесь Евгений Урбанский? Если бы удалось обнаружить его записи, можно было бы посмотреть, что взял Высоцкий у своего старшего товарища. А познакомить их мог и Б.Окуджава, посвятивший Е.Урбанскому стихотворение «Песня об Инте». Но это вопрос будущих изысканий, а сейчас мне хотелось бы продолжить разговор о Времени (хотя частично и нарушая хронологию) воспоминаниями Людмилы Абрамовой, которые несколько отличаются от общеизвестных, и, на мой взгляд, представляют большой интерес именно в рамках данной работы.
                      «…В сентябре 1961 года на «Ленфильме», в картине, где снимался Высоцкий, пришлось поменять актрису, которая там исполняла одну из ролей, ну и предложили мне. Я приехала в Ленинград и там с Высоцким познакомилась. В это время у него песен-то своих было две, третью он уже при мне написал. Третья это вот «Про ленинградскую блокаду». Но пел он много, у него большой уже был репертуар, чужого было много, Окуджава был. Много такого вот натурального блатного, лагерного фольклора.
                      А потом, когда мы вернулись в Москву, вот тут уже я густо глотала вот этот потрясающий мир, примитивно скажем, мужской дружбы. Это семьи были, семьи, может быть, более даже важные, чем семья матери и отца, для Володи. Это вот друзья с Большого Каретного, из которых были Толя Утевский, Вова Акимов, Кочарян, конечно, Артур Макаров. Такие личности. И я прямо слышала, как из этих людей Володя вырос. Они ведь были очень талантливые люди все, яркие, и очень любили друг друга. Это вот бросалось в глаза, как они друг друга любят.
                      И это был дом Жоры Епифанцева, мы там познакомились со всеми однокурсниками Володиными: и с Яловичем, и с Портером, с Валей Буровым. Жора раз в месяц устраивал выставку своей живописи. Он ведь не только актер, он еще художник, живописец. И он талантливый человек, у него это было темпераментно, густо. Эти выставки всегда привлекали массу интересных людей. И пели там, и Володя пел, и Жора сам пел. Именно тогда, в конце шестьдесят первого года, я узнала А.Д.Синявского. Синявский был преподавателем в Школе-студии у Володи, и они подружились на страсти Синявского к коллекционированию натурального народного блатного, лагерного, тюремного, дворового фольклора. Володя виртуозно эти вещи исполнял, а потом уже и свои стал показывать.
                      И вот это пересечение интересов кочаряновской компании, тоже очень творческой, интеллигентной по-своему, все-таки там и Тарковский был, и Шукшин, с его такой мировой скорбью, русской, печальной, равнинной, и мир Синявского, очень близкий уже к литературоведению, уже к отражению культуры. Поразительное сочетание. И Володя на фоне этого и формировался, из этого и черпал не столько материал свой, не столько свой метод, сколько оценку. Это вот для него были собеседники, слушатели главные.
                      …Он очень долго не любил микрофоны. В то же время записаться для того, чтобы посмотреть со стороны, как оно получилось, как эта песня будет звучать, тоже важно. Он очень легко писал у Синявского. Труднее писал у Кочаряна. Может быть потому, что Кочарян создавал атмосферу ажиотажа, напряженности, вдохновенного труда и какого-то свирепого диктата вокруг этих записей. Это вот ажиотажное состояние Володю, может быть, слишком обязывало, может он сам заражался этим волнением. Синявский писал небрежно, хотя он тоже любил эти записи, они их хранили. Володя там писал легко».
                      Но вернемся из послестуденческой поры в пору школьную, еще допесенную. Вот что вспоминает о тех временах другой одноклассник Высоцкого – Михаил Горховер:
                      «…В Москве тогда было огромное количество шпаны, и блатных компаний тоже было много. Могу назвать клички парней, которые жили у нас в Лиховом переулке. Я буду называть только приличные… Мясо, Бармалей, Солянка, Фара, два брата, которых звали Два Долбеца. Рядом с нами была знаменитая Малюшенка – несколько проходных дворов. Туда и ходить-то было опасно – запросто могли побить.
                      Было такое время, что если пацан вылетел из школы, то дальше дорога была почти определена. Редко кто выравнивался, разве что после «ремеслухи» попадал на хороший завод, в хорошие руки. А чаще всего – блатная компания, привод, суд, колония для несовершеннолетних или тюрьма».
                      Как тут не вспомнить песню Высоцкого «На одного», которая, кстати, очень понравилась А.Д.Синявскому6
                                           От утра и до утра
                                           Раньше песни пелись,
                                           Как из нашего двора
                                           Все поразлетелись –
                                           Навсегда, кто куда,
                                           На долгие года.
 
                                           Сколько ребят у нас в доме живет,
                                           Сколько ребят в доме рядом!
                                           Сколько блатных мои песни поет,
                                           Сколько блатных еще сядут –
 
                                           Навсегда, кто куда,
                                           На долгие года!
                      И далее М.Горховер приводит очень интересный эпизод, перебрасывающий мостик к разговору о большом значении, скажем так, этого «подготовительного» периода для всей будущей поэзии Владимира Высоцкого:
                      «Хорошо помню его рассказ о поездке на целину. В вагоне они с Геной Портером переоделись в ватники, Володя взял гитару, и они пошли по поезду. Портер изображал слепца, а Володя пел песню:
                                           В имении Ясной Поляне
                                           Жил Лев Николаич Толстой.
                                           Не ел он ни рыбы, ни мяса,
                                           Ходил по деревне босой.
 
                                           Жена его, Софья Андревна,
                                           Напротив, любила поесть.
                                           Ходила все время одетой,
                                           Хранила грвфиньскую честь.
 
                                           Я родственник Левы Толстого,
                                           Незаконнорожденный внук.
                                           Подайте же кто сколько может
                                           Из ваших мозолистых рук!
                      Не знаю уж, подавали им деньги или нет, но спели они эту песню точно».
                      Авторами этой песни, которая еще известна по варианту первой строки «Жил-был великий писатель…», а также знаменитого «Батальонного разведчика» и некоторых других, были трое московских интеллигентов из, как выразился критик Л.Аннинский, «поколения лейтенантов»: Сергей Кристи, Владимир Шрайберг и Алексей Охрименко. Эти песни долгое время считались народными, и лишь относительно недавно Алексей Охрименко обнародовал авторство и даже исполнил несколько раз в концертах. Сейчас его, к сожалению, уже нет в живых.
                      Иногда эти песни принято называть еще «катакомбной культурой» - фольклорного пласта, фактически неисследованного. Павел Леонидов в своей интересной, но неоднозначно встреченной читателями и критикой, книге «Владимир Высоцкий и другие» причисляет к авторам этих песен еще и скульптора Эрнста Неизвестного. Вот что он пишет:
                      «…Если его (Э.Неизвестного – А.К.) послушать, так он за всю свою жизнь только и делал, что резал врагов в десантных вылазках, высек памятник Хрущеву, да еще задолго до бардов, так он мне как-то рассказывал, еще во времена Сталина, в организованном им обществе «Любовь и голод правят миром» в соавторстве с А.Зиновьевым, В.Шрайбергом, А.Охрименко и С.Кристи написал кучу песен. Их тогда пели. Я и то помню: «В имении «Ясной Поляне» жил граф Лев Николаевич Толстой, ничего он мясного не кушал, и ходил он по саду босой…»
                      Были еще песни: «Гамлет ходит с пистолетом», «Венецианский мавр Отелло», «Я бил его в белые груди». Проповедовало общество «катакомбную культуру» или что-то вроде того…»
                      А вот что рассказывал об этом на одном из выступлений сам А.П.Охрименко: «Я скажу два слова о том, кто писал эти песни. Писали вот все эти песни, не все, а вот «Батальонного разведчика», «Толстого», «Отелло», «Гамлет», мы втроем: я, мой старинный друг, который демобилизовался на год позже меня, в 1947 году, Сергей Кристи, и Володя Шрайберг, который шел на класс моложе нас. Писали мы у него, у Володи, у него было две комнаты в общей коммунальной квартире, в одной из них стояло фортепиано. Володя учился играть на фортепиано, играл он очень прилично, и это выглядело так: он садился к фортепиано, мы с Сережей располагались по обе стороны, я иногда приходил с гитарой, ну в большинстве случаев, и мы не писали, а как бы слагали песни. Они долгое время нигде не были записаны, пока наконец Володя не хватился и говорит: «Слушай, давай все-таки запишем, перепечатаем, все же на памяти нашей, так не должно быть». И несколько, правда, песен удалось перепечатать, у него была машинка, но далеко не все. Те остались на памяти, потом, к сожалению, наша троица расстроилась, то есть не то что мы там поругались, не дай Бог, мы дружили и продолжали дружить, но у Володи наступила пора диплома, он ВГИК кончал, Сережа уехал в Подмосковье, работал потом в газете, в Воскресенске, но уже после этого, после 1951 года, мы вместе никогда ничего не писали. А я, через некоторое время, не мог от песен отстать, я стал писать один…»
                      По всей видимости, перу этих авторов принадлежит и еще одна песня из тогдашнего репертуара Владимира Высоцкого:
                                           Мы Шиллера и Гете не читали,
                                           Мы этих дураков давно узнали.
                                           Раза два их прочитаешь,
                                           Как зараза хохотаешь,
                                           Ничего в дугу не понимаешь.
                      Отголосок этих мотивов звучит у Высоцкого в более поздней собственной песне:
                                           И вкусы и запросы мои странны,
                                           Я экзотичен, мягко говоря,
                                           Могу одновременно грызть стаканы
                                           И Шиллера читать без словаря.
                      Герой этой песни Высоцкого, на мой взгляд, очень близок персонажу из песни «Рецидивист»:
                                           Это был воскресный день, светило солнце, как бездельник,
                                           И все люди – кто с друзьями, кто с семьей.
                                           Ну, а я сидел, скучал, как в самый гнусный понедельник.
                                           Мне майор попался очень деловой.
                                                                 «Сколько раз судились вы?»
                                                                 «Плохо я считать умею».
                                                                 «Все же вы – рецидивист?»
                                                                 «Нет, товарищ, я – Сергеев».
                      Этот другой, не названный по фамилии, но весьма образовавшийся и поднаторевший в полемике с представителями закона, как бы продолжает свой монолог перед судьями:
                                           И я прошу вас, строго не судите,
                                           Лишь дайте срок, но не давайте «срок»,
                                           Я буду посещать суды, как зритель,
                                           И в тюрьмы заходить на огонек.
 
                                           Я больше не намерен бить витрины,
                                           И лица граждан – так и запиши –
                                           Я воссоединю две половины
                                           Своей больной раздвоенной души.
                      Но это так, что называется, невольная иллюстрация к теме разговора. А если говорить серьезно, то в арсенале молодого Высоцкого была еще одна песня из военного и послевоенного фольклора. В фильме Киры Муратовой «Короткие встречи» его персонаж, обращаясь к главной героине, говорит: «А вот есть еще такая песня…» И начинает напеваь
                                           В Ватикане прошел мелкий дождичек,
                                           Римский папа пошел по грибы…
                      Это тоже одна из «вагонных» песен, которые пели послевоенные инвалиды. По стилю и теме она очень близка к «Батальонному разведчику»:
                                           И вот теперь я лежу в лазарете,
                                           Оторвало мне мякоть ноги,
                                           Дорогие папаши, мамаши,
                                           Помогите по возможности мне.
 
                                           Дорогие братишки, сестренки,
                                           К вам обращается сраженьев герой,
                                           Вас пятнадцать копеек не устроит,
                                           Для меня же доход трудовой.
                      Магнитиздат донес до нас как минимум два исполнения Владимиром Высоцким песни «Я был батальонный разведчик…», в своей манере и интерпретации текста, который значительно отличается от авторского. Более того, он даже усилил, ужесточил жалостливую нищенскую «коронку» за счет прозаического ритмизованного финала:
                                           Спасибо, граждане, спасибо, девушка!
                                           Спасибо, молодой человек! Спасибо!
                                           А ты, с пистолетом, что не подаешь?
                                           Падла! Инвалиду, да!

                      Здесь уже присутствует элемент актерской игры и в то же время элемент чисто «блатного» надрыва, не очень характерного для «вагонной» лирики.

1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10.

вверх^ к полной версии понравилось! в evernote


Вы сейчас не можете прокомментировать это сообщение.

Дневник А.Красноперов - «Блатная старина» Владимира Высоцкого. Часть вторая. 1 | Vladimir_Vysotsky - Владимир Высоцкий - все о поэте, актере, певце | Лента друзей Vladimir_Vysotsky / Полная версия Добавить в друзья Страницы: раньше»