Позавчера было 31 декабря. На улице днём было солнечно, немного морозно, снег сверкал в солнечных лучах. А вокруг было, помню, много возни, и все куда-то спешили, чего-то торопились, на кухне всё шипело, журчало, квакало и было слышно, что оттуда, ну с кухни поминутно доносились звуки шагающих тапочек, которые останавливались где-то на уровне коридора, там откуда был виден и телевизор в зале и вся кухня. Потом смех, он органично сливался с тем «искусственным» смехом из телевизора. И не скрою было ощущение праздника. Я нечего не стал делать в этот день, не смотреть на этот ежегодный концерт, который повторяется каждый год, ведь каждый год одни и те же люди шутят одни и те же шутки, ну какой смысл смотреть на них, разве в них праздник. Нет Новый год – это праздник души, когда можно и нужно отпустить все ошибки прошлого года, всех простить и знать, что все простили тебя, вспомнить всё самое хорошее или же не вспоминать, но просто веселиться. А я сидел один в своей комнате и плёл браслет. Нет не потому что мне в этот момент так необходимо было его плести, а потому что ничего не делать в этот момент было невозможно, создавалась такая неловкая глухая тишина, которую обязательно надо было заполнить. И вот за эти шесть-семь часов, что я его плёл, я вспомнил всё, кто я, кем был и кем стал, что произошло в этом году. И я понял что в этом году у меня было очень много всего хорошего, ну очень много. И мне сразу стало хорошо, просто хорошо. И я не ждал ничего лучшего от этого года. А потом традиционно собрались, традиционно пошли в гости, традиционно встретились со всеми родственниками, традиционно говорили о каких-то последних событиях жизни, а потом также традиционно пошли на городскую ёлку. А в десятом часу там, у ёлки был великолепный салют, когда эти маленькие бледно-оранжевые шарики-питарды взлетали в воздух, и там рассыпались на сотни ярких частиц. И под каждый взрыв раздавались на площади раскаты звука и радостных возгласов. А я держал фотоаппарат в замёрзшей и продрогшей руке и смотрел на всё через маленький объективчик. И вспомнил лето, фактически я мог сказать, что всё это лето я видел через объектив фотоаппарата. Там, в нём, всё было как бы меньше, концентрированней. Я изредка поглядывал на людей вокруг, на пьяные и неочень лица, на которых был праздник. А мне в это время было хорошо, мне не было холодно не было тесно, или неуютно. Всё это испытывало лишь моё тело, а мне было хорошо, а потом пошли все вместе праздновать. Потом моё тело что-то слушало, что-то ело и пило, разговаривало и смотрело, и даже что-то думало и понимало, а я был не здесь, мне было хорошо. Вот бьют часы, президент говорит какие-то последние слова, это его последние слова на новый год по телевизору, но я не слушаю, потом выпиваем шампанское. И вот и всё, вот и новый год, вот он здесь, я очень чётко почувствовал его, как он пришёл, и ещё я понял, что этот год будет непременно лучше. В новом году я уже успел прочитать половину «Фауста» Гёте и посмотреть спектакль Гришковца «Как я съел собаку». А ещё я очень отчётливо понял, что уже успел ощутить в новом году все чувства, и страх, и боль, и одиночество, и радость, и веселье, и ощутить красоту, нет лишь одного, не знаю, может быть оно забыло перейти со мной в новый год, но его нет, и от этого и страх, и боль, и одиночество, и веселье, и красота, но в душе всё равно хорошо. Вот такой странный праздник у меня был.