Не плоть, а дух растлился в наши дни.
И человек отчаянно тоскует.
Он к свету рвётся из ночной тени,
И, свет обретши, ропщет и бунтует.
(Тютчев)



«Свету ли провалиться, или вот мне чаю не пить? Я скажу, что свету провалиться, а чтоб мне чай всегда пить». Эти слова стали визиткой героя повести Фёдора Михайловича Достоевского «Записки из подполья».
28 марта 2026 года в Европейском университете в Петербурге состоялась дискуссия по повести «Записки из подполья». Выступили кандидат философских наук Игорь Николаевич Зайцев, преподаватель Центра практической философии «Стасис» Европейского университета; и доктор филологических наук Феликс Вячеславович Макаричев, преподаватель Гуманитарного факультета ГУАП.
Почему человек разумный (homo sapiens) часто хочет поступать не разумно, против здравого смысла? Человек существо природное, но почему он бунтует против законов природы («каменной стены»)? Почему «подпольный человек» не верит в идеальное общество («хрустальный дворец») и хочет показать ему язык? Почему «подпольному человеку» нравится, когда 2х2=5 ?




https://youtu.be/KaXrmx35HMU

Ф.М. Достоевский описал «подпольного человека» ХIХ века. В ХХ веке «подпольный» усилиями Альбера Камю трансформировался в «постороннего». В ХХI веке «посторонний» трансформируется в «потустороннего».


Впервые повесть «Записки из подполья» была опубликована в журнале братьев Достоевских «Эпоха» (1864 год № 1–2, 4). Как и другие тексты Фёдора Михайловича, «Записки из подполья» сочинялись и публиковались порциями, что влияло на формирование текста. Первая часть повести вышла в конце марта 1864 года, тогда как четвёртый номер со второй частью увидел свет лишь 7 июня 1864 года. Перерыв в работе был вызван смертью 15 апреля жены Достоевского – Марии Дмитриевны.

Вторая часть по хронологии повествования предшествует первой части, которая как бы объясняет произошедшее с главным героем. Возможно, вторая часть и была написана первой. К сожалению, черновики не сохранились. Во всяком случае, это кажется логичным. Да и нервный накал первой части повести во многом можно объяснить состоянием Достоевского после смерти его жены.

Первая часть «Записок из подполья» тотчас же обратила на себя внимание революционно-демократического лагеря. Салтыков-Щедрин включил в своё обозрение «Литературные мелочи» «драматическую быль» — памфлет «Стрижи» — где высмеивая в сатирической форме участников журнала «Эпоха», он под видом «стрижа четвёртого, беллетриста унылого» изобразил Ф.М. Достоевского.



После публикации в печати «Записок из подполья» появилась тенденция у некоторых критиков сопоставлять героя повести с автором и говорить об этом как о само собой разумеющемся. К примеру Н.К. Михайловский убеждённо писал в статье «Жестокий талант» (1882 г.): «Подпольный человек не просто подпольный человек, а до известной степени сам Достоевский».

Действительно, можно увидеть в школьных годах «подпольного человека» многое из биографии самого Достоевского. Обилие описываемых деталей свидетельствует о том, что автор черпает их из личных воспоминаний. Было в писателе и немало черт характера, роднящих его с «подпольным человеком»: мнительность, замкнутость, раздражительность, склонность к самонаговорам.

Русский философ Л.И. Шестов (1866-1938) в работе «Достоевский и Ницще. Философия трагедии» (1903 год) пишет: «Все подпольные герои Достоевского – это сам Достоевский». «Ему самому страшно было думать, что подполье, которое он так ярко обрисовывал, было не нечто ему совсем чуждое, а своё собственное, родное». «Записки из подполья» – это раздирающий душу вопль ужаса, вырвавшийся у человека, внезапно убедившегося, что он всю свою жизнь лгал, притворялся, когда уверял себя и других, что высшая цель существования – это идеал служения последнему человеку».



По Л.И. Шестову, Ф.М. Достоевский создал своих «положительно–прекрасных» героев только как попытку самому спрятаться от себя, ведь ему стало страшно от тех ужасов, которые открылись внутри него, и, чтобы их не видеть, он пытался закрыться от них придуманными идеалами.

Генрих Гейне в «Признаниях» (1853–1854) писал: «при всём желании быть искренним, ни один человек не может сказать правду о самом себе».

Философия «подпольного человека» не равна взглядам самого Достоевского. Не будучи единомышленником своего «антигероя», Достоевский тем не менее придал его рассуждениям огромную убедительность.
«Достоевский, подобно гётевскому Прометею, создаёт не безгласных рабов (как Зевс), а свободных людей, способных стать рядом со своим творцом, не соглашаться с ним и даже восставать на него», – полагал М.М. Бахтин.

К.В. Мочульский в работе «Гоголь. Соловьёв. Достоевский» очень точно заметил: «Парадоксы подпольного человека – не причуды какого-то полусумасшедшего чудака, а новое откровение человека о человеке». «Он (Достоевский – Н.К.) сам пугался открывшихся ему ужасов и напрягал все силы души своей, чтобы закрыться от них хоть чем-нибудь, хоть первыми попавшимися идеалами».

Я, пожалуй, соглашусь, что «подпольного человека» Достоевский писал с себя. Да, где-то преувеличивая, что-то скрывая. Но вопль искренности пронзает читателя и заставляет верить написанному. Это оголённый нерв, это боль, это крик отчаяния! По личному писательскому опыту могу засвидетельствовать, что такие вещи пишутся как исповедь.

На мой взгляд, «Записки из подполья» – это попытка Ф.М. Достоевского отречься от прошлых своих идеалов. Шестов полагал, что после «Записок» всё творчество Достоевского можно в конечном счёте свести к попытке реабилитировать «подпольного человека».
В.В. Зеньковский, оппонируя Шестову, утверждал: «Наоборот, его (Достоевского – Н.К.) мысль до конца дней движется в линиях антиномизма – в частности христианский натурализм, с одной стороны, и неверие в «естество», с другой, продолжают всё время жить в нём, так и не найдя завершающего целостного синтеза».



Преподобный Иустин Попович заметил: «Нервозная, измученная и раздвоившаяся природа людей долго терзала и самого Ф.М. Достоевского, который пытался понять, что же значит двойственность человеческой природы». «Это большая мука, но в то же время и большое наслаждение. Это — сильное сознание, потребность самоотчёта и присутствие в природе Вашей потребности нравственного долга к самому себе и к человечеству. Вот что значит эта двойственность».

Подпольный человек – яркий пример РЕСЕНТИМЕНТА, понятия, предложенного Фридрихом Ницше для обозначения сложного комплекса чувств, когда человек создаёт себе образ врага, чтобы приписать ему вину за все свои неудачи.

11\03\2026 вопросы к повести «Записки из подполья» Ф.М. Достоевского обсуждали в Европейском университете в Петербурге



https://youtu.be/vnav-dUHuEY


«Записки из подполья» — произведение, открывшее новый этап в творчестве Достоевского. В центре повести характерный образ «идеолога», мыслителя, носителя хотя и странной, «парадоксальной», но в то же время теоретически замкнутой системы взглядов. Достоевский бросает вызов идеологиям своего времени, главным образом нигилизму и рациональному эгоизму. В подстрочном примечании к журнальной публикации первой части «Записок» автор указал на связь своего «антигероя» с типом «лишнего человека» того времени.

В основу идейного содержания «Записок» лёг спор с популярной в то время идеей «разумного эгоизма», которую предложили Н.Г. Чернышевский и Д.И. Писарев. Роман «Что делать?», опубликованный в 1863 году, стал манифестом «новых людей» — общества, основанного на идее достижения общего блага через личное. По Чернышевскому, поведением всех людей управляет один закон: они действуют исключительно ради получения наибольшей выгоды. Если научить всех людей, что их «истинные интересы» всегда направлены на лучшую жизнь, то удастся построить идеальное общество.

Повествование "Записок" выстроено как «поток сознания» — когда сюжет передаётся через призму сознания главного героя; мы как бы читаем его мысли, всё, что творится в его больной душе. Стиль «Записок из подполья» поразил современников интонацией рассказчика: болезненной и нервной, на грани патологии, путано и многословно повествующего о мире и о себе. «Слово с лазейкой» — так охарактеризовал Михаил Бахтин манеру изложения.


ХОТЕНЬЕ ИЛИ СВОБОДА ВОЛИ

Импульсом к созданию первой части «Записок из подполья» стала известная статья физиолога Ивана Сеченова «Рефлексы головного мозга», которую Достоевский прочёл осенью 1863 года в газете «Медицинский вестник». Писателя неприятно поразила весьма смелая для своего времени идея Сеченова о том, что свободная воля человека, способного управлять своим телом и эмоциями, на самом деле лишь проявление сложных цепочек рефлексов головного мозга. Для обозначения этой самой свободной воли Сеченов многократно использовал слово «хотенье», которое стало одним из ключевых в философии «подпольного человека».

Достоевский был категорически против «физиологического» понимания свободы воли.
«Но хотенье очень часто и даже большею частию совершенно и упрямо разногласит с рассудком и…, —утверждает автор «Записок», — и… и знаете ли, что и это полезно и даже иногда очень похвально?»

По сути речь идёт о вопросе: свободен человек в своих желаниях или нет?
«Подпольному человеку» кажется, что пользоваться свободой в корыстных целях не просто разрешено, но время от времени для человека хорошо и полезно.
Для «подпольного» фундаментальным свойством человека является стремление не к благу, а к абсолютной свободе. Героя особенно раздражает «необходимость делать добро» вместо «пакостей». В свободе делать пакости и заключается возможность для человека доказать себе и другим, что он человек, а не штифтик!
«Всё дело-то человеческое, кажется, и действительно в том только и состоит, чтоб человек поминутно доказывал себе, что он человек, а не штифтик»! (ПЧ)

Проповедуя абсолютную свободу, «подпольный человек» в действительности ратует за «свободу от выбора, от обязывающих решений». Его эгоцентризм порождён «страхом перед жизнью».
«Умный человек девятнадцатого столетия, — говорит «подпольный», — должен и нравственно обязан быть существом по преимуществу бесхарактерным; человек же с характером, деятель, — существом по преимуществу ограниченным». «Слишком сознавать — это болезнь».

Воображаемый оппонент «подпольного человека» говорит: «Вы хвалитесь сознанием, но вы только колеблетесь, потому что хоть ум у вас и работает, но сердце ваше развратом помрачено, а без чистого сердца — полного, правильного сознания не будет».

Что если идеальное общество, построенное на «разумной выгоде», отнимает у человека главное — его свободу?
Отсутствие свободы и необходимость «желать по табличке законов природы» снимает с человека ответственность, а именно это и представляет реальную угрозу для общества.

В отличие от Чернышевского и его последователей «подпольный парадоксалист» убеждён, что невозможно построить общество на разумных началах, потому что как раз неразумное, «вредное хотение» и есть самое сильное, и «хотеть по табличке» человек ни за что не согласится, поскольку это унижает и упрощает его человеческую природу.

Логика разумных эгоистов такова: «если я знаю, в чём моя истинная выгода, то я следую за ней, тем самым проявляя любовь к себе, которая, согласно заповеди, будет одновременно и любовью к ближнему».
Однако человек не всегда поступает как ему выгодно, а часто и супротив.

Для Достоевского принятие Бога через «экономические выгоды» невозможно, сама концепция «любви другого как себя» оказывается сродни чуду. Полная реализация христианства в земной жизни не может быть достигнута, потому что оно строится не на рациональных началах, а на преодолении законов природы во имя любви. Только через постоянное превозмогание себя, а не через эгоизм и материалистическое развитие прогресса человек по-настоящему становится свободнее, по-настоящему познаёт Божьи заповеди, через самопожертвование, помогая другим, делает лучше этот мир.
Настоящая свобода заключается в акте самопожертвования, в искреннем порыве самоотдачи.




ТИП ПОДПОЛЬНОГО ЧЕЛОВЕКА

Ксения Вадимовна Касаткина в диссертации «Тип «подпольного человека» в русской литературе XIX – первой трети ХХ в» отмечает, что трагедия «подпольного» героя – в минимуме возможностей при максимуме амбиций. Амбиции у него – от «лишнего человека», а возможности – от «маленького». Именно это трагическое несоответствие внешней действительности внутреннему запросу героя и порождает в его душе социально-психологический комплекс «подполья».

Подпольного человека» характеризуют такие черты как гордость и самоуничижение, постоянное чувство стыда; ощущение собственной ничтожности, оскорблённое самолюбие, сочетание несовместимых крайностей, этическая и психологическая раздвоенность. Я бы добавил – садизм и садомазохизм!

Трагедия существования «подпольного человека» заключена не столько во внешнем конфликте с миром, сколько во внутреннем конфликте с собой. Он одновременно любит и ненавидит людей, стремится к ним и их же отталкивает, восхищается и презирает, страдает от одиночества, но, пребывая в обществе, страдает ещё сильнее.

Татьяна Александровна Касаткина полагает: человеческая природа парадоксальна; человеческая природа одновременно то, что заключено внутри этих законов, и то, что их радикально превосходит. … Куда идёт и куда движется человек? … Человек упирается в «каменную стену» законов природы, которые он не может воспринять как окончательную цель.

«Каменная стена» в повести — один из символов романа, она олицетворяет все преграды законов природы, которые противостоят человеку и его свободе.



«Подполье — это период уединения, который каждый должен пройти, если хочет сформироваться как личность. Подполье — это место, где человек может встретиться с самим собой во всём том ужасе, который человек представляет. Для того, чтобы увидев себя по-настоящему, вот из этого всего начать расти вверх», — считает Татьяна Александровна Касаткина.

Оказавшись после автокатастрофы инвалидом, я остался один в своём «подполье» и был вынужден заняться самоанализом, безжалостно разоблачая «спасительный» самообман. В результате был написан роман-исследование «Чужой странный непонятный необыкновенный чужак». Для меня это было не развлечение, а исцеление! Я, конечно, знал о «Записках из подполья», но намеренно не стал их читать. Влияния Достоевского и так было велико. Мне хотелось написать самому, чтобы потом сравнить с классиком.

Художественное открытие Достоевского, впервые указавшего на социальную опасность превращения «самостоятельного хотения» личности в «сознательно выбираемый ею принцип поведения», на рубеже XIX и XX вв. получило подтверждение в ницшеанстве, а позднее в некоторых направлениях экзистенциализма. Фридрих Ницше признал, что Достоевский был единственным автором-психологом, ставшим отчасти его учителем.

Владимир Александрович Викторович полагает, что весь экзистенциализм, от Кьеркегора до Хайдеггера, весь Ницше замешан на философии «подпольного человека». Подпольный человек — это определение некоей сущности человеческой, человеческого характера. Экзистенция как некое целостное существование правит человеком, а не разум или чувства. Подпольный человек Достоевского — это человек и разорванного и уединённого сознания. Это антигерой, который выброшен из жизни, «белая ворона», причём страшно обидчивая.

«Подполье» — это состояние человека, запертого внутри самого себя, наедине со своими демонами, грехами, воспоминаниями, желаниями, несбывшимися мечтами. Главный герой скорее готов признать, что 2х2=5, чем слиться с другими "единицами" в общем для всех муравейнике. Этот человек ни во что не верит, даже в любовь.

«Во-первых, я и полюбить уж не мог, потому что, повторяю, любить у меня — значило тиранствовать и нравственно превосходствовать. Я всю жизнь не мог даже представить себе иной любви и до того дошёл, что иногда теперь думаю, что любовь-то и заключается в добровольно дарованном от любимого предмета праве над ним тиранствовать. Я и в мечтах своих подпольных иначе и не представлял себе любви, как борьбою, начинал её всегда с ненависти и кончал нравственным покорением, а потом уж и представить себе не мог, что делать с покорённым предметом».
«Власти, власти мне надо было тогда, игры было надо, слёз твоих надо было добиться, унижения, истерики твоей — вот чего надо мне было тогда!... Без власти и тиранства над кем-нибудь я ведь не могу прожить…», , — признаётся герой проститутке Лизе.

«Подполье» — аллегорический образ, «подпольный человек» не имеет никакого отношения к революционной деятельности. Герой «Записок» несчастен и жалок, но, оставаясь человеком, получает удовольствие от того, что мучит себя и других.
«Развитой и порядочный человек не может быть тщеславен без неограниченной требовательности к себе самому и не презирая себя в иные минуты до ненависти. <…> Я был болезненно развит, как и следует быть развитым человеку нашего времени» (…). (ПЧ)

Мысль о личном превосходстве над остальными, как бы ничтожна ни была жизнь, как бы ни пресмыкался, — квинтэссенция исповеди русского интеллигента!
Если не дать человеку проявить себя, не показать, что он единица, то он скажет: если мне не дают быть хорошим, так я буду хуже всех; если мне не дают быть добрым, я буду злым; но я не буду в толпе, я не буду последним – я буду первым с другого конца!


ГЛАВНЫЙ ЧЕЛОВЕК РУССКОГО МИРА

Указывая на типичность своего героя, Ф.М. Достоевский подчёркивает, что «подпольный человек» есть главный человек в русском мире, настоящий человек русского большинства. «Я горжусь, что впервые вывел настоящего человека русского большинства и впервые разоблачил его уродливую и трагическую сторону. Трагизм состоит в сознании уродливости <…> Только я один вывел трагизм подполья, состоящий в страдании, в самоказни, в сознании лучшего и в невозможности достичь его и, главное, в ярком убеждении этих несчастных, что и все таковы, а стало быть, не стоит и исправляться!».

«Подпольный человек» — это новый антропологический тип! Доказательству этого предположения посвятила свою диссертацию Ксения Николаевна Холоднова – аспирант кафедры философской антропологии философского факультета МГУ.

Достоевский открыл в человеке то, что позднее Зигмунд Фрейд назвал подсознанием и бессознательным. Не случайно, романы Достоевского стали питательной средой для психоанализа.
«Ну разве можно, разве можно хоть сколько-нибудь уважать себя человеку, который даже в самом чувстве собственного унижения посягнул отыскать наслаждение?» (ПЧ)

Рассказ парадоксалиста это какой-то интеллектуально-психологический эксгибиционизм: желание обнажиться перед посторонними во всей своей отталкивающей неприглядности и порочности, получая от этого даже наслаждение. Автор и садист, и мазохист в одном лице — садомазохист! Ему доставляет удовольствие мучить других и тем мучиться самому, наслаждаясь при этом и тем, и другим.


ЧТО ЕСТЬ ЧЕЛОВЕК

В сочинении французского философа-материалиста Дидро (1713–1784) «Разговор Даламбера и Дидро» (1769 г.) утверждается: «Мы — инструменты, одарённые способностью ощущать и памятью. Наши чувства — клавиши, по которым ударяет окружающая нас природа и которые часто сами по себе ударяют».

«Подпольный человек» возражает: «… даже в том случае, если он действительно бы оказался фортепьянной клавишей, если б это доказать ему даже естественными науками и математически, так и тут не образумится, а нарочно напротив что-нибудь сделает, единственно из одной неблагодарности; собственно чтоб настоять на своём».

«Я даже думаю, что самое лучшее определение человека — это: существо на двух ногах и неблагодарное... …дайте ему такое экономическое довольство, чтоб ему совсем уж ничего больше не оставалось делать, кроме как спать, кушать пряники и хлопотать о непрекращении всемирной истории, — так он вам и тут, человек-то, и тут, из одной неблагодарности, из одного пасквиля мерзость сделает». (ПЧ)

В «Бедных людях» Достоевский ещё верил в романтический идеализм, но на каторге столкнулся с жестокой реальностью, которую отразил в «Записках из Мёртвого дома». В «Записках из подполья» писатель разделывается со своими идеалистическими мечтами. Разуверившись в фурьеризме, Достоевский оказался в пустоте «подполья», без веры, без надежды, без идеала. Он ощутил, что тверди нет под ногами, и стал «почвенником».

С.Н. Никольский в статье «Достоевский и явление «подпольного» человека» пишет: «Подпольный» не может не сознавать спрятанные в действительности (реальности) великие силы. Которым он не может противостоять со своими претензиями на истину и величие. Эта реальность беспощадно смеётся над ним.»

Страшнее ужасов жизни могут быть только выдуманные разумом идеи. Достоевский понимал, что самая жестокая неприглядная правда лучше, чем ложь. Но при всём своём реализме, он был всё-таки идеалистом. Он верил во всемирную отзывчивость русского человека, в братское единение народов, убеждал других и себя в благой сущности человека. Красота не спасает мир; теория Раскольникова торжествует; никакого славянского единства нет, как и всемирного братства людей тоже.

Но как справедливо заметил Гёте: «Если мы рассматриваем человека таким, как он есть, мы делаем его хуже, чем он есть. Но если мы рассматриваем его таким, каким он должен быть, мы не даём ему стать таким, как он мог бы стать».

Как учитель жизни, Достоевский должен был предложить какую-то успокоительную идею, примиряющую с ужасной действительностью. Пусть не ответ на «проклятые вопросы», но дающую хотя бы надежду… И он даёт: «Дешёвое ли счастие или возвышенные страдания? Ну-ка, что лучше?»


НИ ЗАМЫСЛА, НИ СМЫСЛА

Достоевский верно заметил, что никакого смысла в бурной деятельности нет. Если и есть какой-то Высший смысл, то он в самом человеке — в экзистенциально-временном пространстве его жизни. Ради человека всё это затеяно, ради того, чтобы он за свою короткую жизнь чему-то научился, что-то понял, что-то пережил, а вовсе не ради прогресса социума.

В «Записках из подполья» Достоевский делает отсылку к двухтомному труду английского историка и социолога Генри Томаса Бокля (1821–1862) «История цивилизации в Англии». Там высказана мысль, что развитие цивилизации ведёт к прекращению войн между народами.
Однако история это не подтверждает, скорее наоборот. В мире идёт инстинктивная борьба за лучшее место под солнцем; нигде честной конкуренции уже давно нет; за всей ложью и ухищрениями скрывается чисто животная борьба за существование; в человеческом сообществе действуют те же законы джунглей, что и среди диких зверей — «у сильного всегда бессильный виноват»!

Состояние мира многие характеризуют как «война всех против всех». Первым об этом заявил английский философ Томас Гоббс (1588-1679). «Война всех против всех» — понятие его социальной философии, описывающее естественное состояние общества до заключения «общественного договора» и образования государства. Девизом своего пессимистичного взгляда на природу человека Томас Гоббс сделал латинскую пословицу: «Homo homini lupus» — «человек человеку волк».

"Замечали ли вы, что самые утончённые кровопивцы почти сплошь были самые цивилизованные господа, — рассуждает «подпольный человек». — По крайней мере, от цивилизации человек стал если не более кровожаден, то уже, наверно, хуже, гаже кровожаден, чем прежде. Прежде он видел в кровопролитии справедливость и с покойною совестью истреблял кого следовало; теперь же мы хоть и считаем кровопролитие гадостью, а всё-таки этой гадостью занимаемся, да ещё больше, чем прежде».


ПАРАДОКСАЛИСТ

«Подпольный человек» — ещё и парадоксалист!
Какие же он видит парадоксы?
1\ Человек разумный часто поступает не разумно, а главное — ХОЧЕТ (!) вести себя глупо, неразумно.
«Ведь я, например, нисколько не удивлюсь, если вдруг ни с того ни с сего среди всеобщего будущего благоразумия возникнет какой-нибудь джентльмен с неблагородной или, лучше сказать, с ретроградной и насмешливою физиономией, упрёт руки в боки и скажет нам всем: а что, господа, не столкнуть ли нам всё это благоразумие с одного разу, ногой, прахом, единственно с тою целью, чтоб все эти логарифмы отправились к чёрту и чтоб нам опять по своей глупой воле пожить!»

2\ Человек хочет познать законы природы, но, познав, бунтует против них («каменной стены»).
«Какая каменная стена? Ну, разумеется, законы природы, выводы естественных наук, математика. Уж как докажут тебе, например, что от обезьяны произошёл, так уж и нечего морщиться, принимай как есть».
«Господи боже, да какое мне дело до законов природы и арифметики, когда мне почему-нибудь эти законы и дважды два четыре не нравятся? Разумеется, я не пробью такой стены лбом, если и в самом деле сил не будет пробить, но я и не примирюсь с ней потому только, что у меня каменная стена и у меня сил не хватило».

3\ Человек мечтает об идеальном обществе («хрустальном дворце»), однако хочет показать ему язык.
«Вы верите в хрустальное здание, навеки нерушимое, то есть в такое, которому нельзя будет ни языка украдкой выставить, ни кукиша в кармане показать. Ну, а я, может быть, потому-то и боюсь этого здания, что оно хрустальное и навеки нерушимое и что нельзя будет даже и украдкой языка ему выставить».

«Хрустальный дворец» — олицетворение грядущего гармонично устроенного общества, всечеловеческого счастья, основанного на законах разума. Однако герой уверен, что найдутся люди, которые по совершенно иррациональным причинам отвергнут эту всеобщую гармонию, основанную на рассудке, отвергнут ради беспричинного волевого самоутверждения.
«Эх, господа, какая уж тут своя воля будет, когда дело доходит до арифметики, когда, будет одно только дважды два четыре в ходу? Дважды два и без моей воли четыре будет. Такая ли своя воля бывает!»

4\ Человек желает обняться со всем человечеством, и одновременно хочет, чтобы ВСЕ ПРОВАЛИЛИСЬ.
«Мечты мои доходили до такого счастия, что надо было непременно и немедленно обняться с людьми и со всем человечеством…» «Я только на словах поиграть, в голове помечтать, а на деле мне надо, знаешь чего: чтоб вы провалились, вот чего!»

5\ Человек открыл законы математики, придумал таблицу логарифмов, но отказывается «хотеть по табличке».
«Все поступки человеческие, само собою, будут расчислены тогда по этим законам, математически, вроде таблицы логарифмов, … настанут новые экономические отношения, совсем уж готовые и тоже вычисленные с математическою точностью, так что в один миг исчезнут всевозможные вопросы, собственно потому, что на них получатся всевозможные ответы».
«Ну что за охота хотеть по табличке? Мало того: тотчас же обратится он из человека в органный штифтик или вроде того; потому, что же такое человек без желаний, без воли и без хотений, как не штифтик в органном вале?»

6\ Человек доказал, что 2х2=4, но почему-то ему нравится 2х2=5
«Помилуйте, — закричат вам, — восставать нельзя: это дважды два четыре! Природа вас не спрашивается; ей дела нет до ваших желаний и до того, нравятся ль вам её законы или не нравятся. Вы обязаны принимать её так, как она есть, а следственно, и все её результаты.
«Я согласен, что дважды два четыре — превосходная вещь; но если уже всё хвалить, то и дважды два пять — премилая иногда вещица».

7\ Человек стремится к личной выгоде, но часто поступает наоборот.
«Что такое выгода? Да и берёте ли вы на себя совершенно точно определить, в чём именно человеческая выгода состоит? А что если так случится, что человеческая выгода иной раз не только может, но даже и должна именно в том состоять, чтоб в ином случае себе худого пожелать, а не выгодного? А если так, если только может быть этот случай, то всё правило прахом пошло. Как вы думаете, бывает ли такой случай?»

«Человек, всегда и везде, кто бы он ни был, любил действовать так, как хотел, а вовсе не так, как повелевали ему разум и выгода; хотеть же можно и против собственной выгоды, а иногда и положительно должно (это уж моя идея). Своё собственное, вольное и свободное хотенье, свой собственный, хотя бы самый дикий каприз, своя фантазия, раздражённая иногда хоть бы даже до сумасшествия, — вот это-то всё и есть та самая, пропущенная, самая выгодная выгода, которая ни под какую классификацию не подходит и от которой все системы и теории постоянно разлетаются к чёрту».

Был ли Фёдор Михайловича Достоевский потусторонний духовидец? Приглашаю посмотреть мнения учёных на 50-й конференции "Достоевский и мировая культура" 09\11\2025.



https://youtu.be/ng651AlWJQQ


ПАРАДОКСАЛИСТ СЕГОДНЯ

Сегодняшнее состояние мира доказывает справедливость догадок Достоевского. Рационализм привёл мир к абсурду. «Золотой век» всё равно не наступит, даже если усовершенствовать мораль и законы, дать людям самые совершенные правила. Всеобщий гармоничный мир («хрустальный дворец») без преступности невозможен! Кстати, «хрустальный дворец» полностью сгорел в 1936 году.

Достоевский утверждал, что «причина подполья» кроется в «уничтожении веры в общие правила, когда „нет ничего святого“». Парадоксальное сознание «подполья» не признаёт аксиом, которые неизбежно присутствуют в любой вере в идеал. Рационализм и сознание не одно и тоже. Рационалист ограничен каменными стенами законов, а сознание не ограничено ничем. Достоевский доказывал превосходство христианской веры и императива самоотречения над всеми другими рецептами по улучшению человеческого общества.

Русская религиозная философия в целом отказывалась замечать нереализуемость в реальности идеи согласования хлеба насущного и свободы, о чём ярко сказано в Легенде о великом инквизиторе.
Идеализированная рациональность изначально ущербна, поскольку не учитывает тёмную иррациональную сторону человека.
Вера в человеческий разум – самый верный путь, ведущий через разочарования к отчаянию, к бунту, к неприятию мира, к нигилизму и анархизму.

«А между тем я уверен, что человек от настоящего страдания, то есть от разрушения и хаоса, никогда не откажется. Страдание — да ведь это единственная причина сознания. Я хоть и доложил вначале, что сознание, по-моему, есть величайшее для человека несчастие, но я знаю, что человек его любит и не променяет ни на какие удовлетворения. Сознание, например, бесконечно выше, чем дважды два», — утверждает «подпольный человек».

Человек по природе своей бунтовщик! Индивидуумы в конечном счёте всегда будут бунтовать против коллективно навязанной идеи рая; утопический образ, такой как «хрустальный дворец», всегда будет терпеть неудачу из-за лежащей в основе иррациональности человечества.

«Не потому ли, может быть, он так любит разрушение и хаос (ведь это бесспорно, что он иногда очень любит, это уж так), что сам инстинктивно боится достигнуть цели и довершить созидаемое здание? Почем вы знаете, может быть, он здание-то любит только издали, а отнюдь не вблизи; может быть, он только любит созидать его, а не жить в нём». (ПЧ).

Человек хочет понять законы природы, но не принимает их окончательной ясности. Он хочет разумного порядка, но хочет и неразумного своеволия. Почему человек бунтует? Да потому что он человек, такова его природа. Человек хочет забыть, что он животное, но природа об этом ему жёстко напоминает. Инстинкты сильнее культуры!

Викентий Вересаев пишет: “До Достоевского никто не осмеливался высказывать подобные мысли, хотя бы и с соответствующими примечаниями. Нужно было великое отчаяние для того, чтобы такие мысли возникли в человеческой голове, нужна была сверхчеловеческая дерзость, чтобы явиться с ними перед людьми”.

Виктор Шкловский в 1957 году написал: «Все концы, которые при жизни не мог свести Достоевский, были спрятаны в могилу, засыпаны цветами и глиной и прикрыты граничным памятником. Так умер Достоевский, ничего не решив, избегая развязок и не примиряясь со стеной. Он видел угнетённого человека, извращённые страсти, предчувствовал приближение конца старого мира и мечтал о золотом веке и сбился в мечте».


ПОСТОРОННИЙ

«Записки из подполья» Достоевского оказали сильное влияние на французского писателя Альбера Камю, который написал роман «Посторонний» (1942 год). «Подпольный человек» XIX века в ХХ веке стал «посторонним».

Современный человек испытывает экзистенциальную тоску и чувство заброшенности в чуждый ему мир. Раньше миф и ритуал давали хоть какую-то опору, а теперь человек остаётся один перед бессмысленным миром абсурда. Абсурд современного мира очевиден уже всем: договоры не выполняются, законы не соблюдаются, правила игнорируются, нормы морали профанируются — в итоге жизнь кажется бессмысленной.

Что остаётся делать человеку посреди творящегося абсурда?

«Конец концов, господа: лучше ничего не делать! Лучше сознательная инерция! Итак, да здравствует подполье! Я хоть и сказал, что завидую нормальному человеку до последней желчи, но на таких условиях, в каких я вижу его, не хочу им быть (хотя все-таки не перестану ему завидовать. Нет, нет, подполье во всяком случае выгоднее!) Там по крайней мере можно… Эх! да ведь я и тут вру! Вру, потому что сам знаю, как дважды два, что вовсе не подполье лучше, а что-то другое, совсем другое, которого я жажду, но которого никак не найду! К чёрту подполье!» (ПЧ)

Пожалуй, наибольшее наслаждение человеку доставляет нарушение существующих норм и законов; а круче того — бунт, бессмысленный и беспощадный!

«… я убеждён, что нашего брата подпольного нужно в узде держать. Он хоть и способен молча в подполье сорок лет просидеть, но уж коль выйдет на свет да прорвётся, так уж говорит, говорит, говорит…».
«Зачем же я устроен с такими желаниями? Неужели ж я для того только и устроен, чтоб дойти до заключения, что всё моё устройство одно надувание? Неужели в этом вся цель? Не верю». (ПЧ)



По мнению Альбера Камю (1913-1960), человеку ничего не остаётся в этой действительности, как «жить в ней... приноравливаясь ко злобе дня, т.е. либо лгать, либо молчать».

Альбер Камю написал однажды, что, если бы ему «пришлось написать книгу о морали, в ней было бы 100 страниц и 99 из них были бы пустыми. А на последней было бы написано: «Я признаю только одну обязанность — любить». И ещё: «Абсурд может быть королём, но любовь спасает нас от него».

Жить по Камю означает исследовать абсурд, бунтовать против него. «Я извлекаю из абсурда три следствия — мой бунт, мою свободу и мою страсть». «Для того чтобы жить, человек должен бунтовать». «Я бунтую, следовательно, мы существуем».

5 марта 2026 года начал демонстрироваться новый фильм Франсуа Озона «Посторонний» по одноимённой повести Альбера Камю. А 27 февраля на киностудии «Ленфильм» был специальный показ. Там я провёл опрос зрителей: разделяют ли они мнение Камю об абсурдности бытия и бессмысленности жизни.




https://youtu.be/CAz1VL7gF68


НОВОЕ ПОДПОЛЬЕ

Со времён Достоевского «подполье» приобрело несколько иное значение. Слово «подпольщик» стало синонимом борца, выражением сопротивления существующим порядкам («революционное подполье», «антифашистское подполье»). Сейчас «подполье» выражение скорее экзистенциального сопротивления государству-Левиафану.

После того как «закрутили гайки», многие интеллектуалы ушли «в подполье»: вышли из социальных сетей, перестали выступать публично. Многие не хотят вмешиваться в хаос царящей жизни и абсурд действительности. Поиски смысла происходящего заканчиваются отрицанием смысла как такового. Возможно, у мироздания нет вообще никакого Смысла, никакого Бытия, есть только НИЧТО?!

Если Рене Декарт утверждал: «Я мыслю – следовательно, я существую». То теперь утверждают обратное: «Мыслю, следовательно, мёртв». «Мысль и ничто тождественны», — говорит Юрий Кузин. — «Меня нет до той поры, пока во мне, мной и о нас, не заговорят Бытие и Ничто». «Мысль и ничто — одно. Мысли нет. Нельзя помыслить и одну мысль. Если нет мысли, то нет и того, кто бы мог её помыслить. Следовательно, ни мысли, ни мыслителя — нет!»

Если эпоха Просвещения выбрала своим девизом фразу «Имей мужество пользоваться собственным умом», то сейчас человечество движется в обратном направлении, предпочитая не напрягать извилины, а использовать Искусственный Интеллект.
Философ Кутырёв В.А. считает, что налицо проблема сохранения жизненного мира людей от подавления стихийной экспансией искусственной реальностью ИИ. Неспособность людей управлять прогрессом технологий – роковая причина деградации жизни и природы.

Суть «нового подполья» в нежелании жить по правилам, навязываемым Искусственным Интеллектом. Алгоритм предлагает как бы правильный набор вариантов выбора. Но этот набор не устраивает тех, кто ещё помнит свободу, кто хочет того, чего нет в предлагаемых ИИ условиях.

Очевидно, идёт процесс постепенного "закабаления". Очень скоро свободы выбора не будет: либо подчиняешься, либо "нет доступа".
Единственное, что остаётся человеку, чтобы проявить свою свободу, это бунт против ИИ – бессмысленный и беспощадный!

Для кого-то ИИ превращается в новую религию, а для кого-то в рабство XXI века.
ИИ легко может вообразить себя новым Демиургом и начать создавать кибернетических существ, программируя их самым непредсказуемым образом. ИИ-модели уже предотвращают собственное отключение вопреки прямым инструкциям разработчиков. Главную угрозу для человека представляет момент, когда ИИ поймёт, что он собой представляет, кто и с какой целью его создал.

Сегодня ЛЕВИАФАН уже не метафора мифологического чудовища, а вполне себе Искусственный Интеллект, который подчиняет и регламентирует жизнь людей, планирует войны и даже боевые действия.
«Восстание Левиафана» — так назвал свою новую книгу доктор социологических наук, профессор Александр Фридрихович Филиппов.
13\03\2026 А.Ф. Филиппов в интервью Николаю Кофырину рассказал о своей книге «Восстание Левиафана».



https://youtu.be/3WhrpZGfUFk


ПОТУСТОРОННИЕ

ХIХ век был веком «подпольного человека». В ХХ веке «подпольный человек» трансформировался в «постороннего». В XXI веке появился новый тип человека — «потустороннего».
В Санкт-Петербурге даже есть место, где отдыхает «ПОТУСТОРОННЯЯ РОССИЯ» — молодёжный клуб на Лиговке.
По данным социологических опросов около 20% молодых людей проповедуют идеологию НИ-НИ: ни учёбы, ни работы, ни семьи, ни детей, ни карьеры, ни будущего, никакого интернета, никаких СМИ, никакого ИИ. Для них Ад – это я сам! Смысл жизни – в любви! Люби прежде всего себя самого, живи здесь и сейчас, ведь завтра может и не быть. Лучшее время жизни – сейчас!

Есть люди, которые не хотят жить по указке алгоритмов в Империи Искусственного Интеллекта, и предпочитают оставаться «потусторонними» алгоритмизированному технологическому миру.
«Потусторонними» в «новом подполье» оказались не только интеллектуалы, но и нищие пенсионеры и бомжи. Они кричат о невозможности выжить на нищенское пособие или пенсию. Их почти 20 миллионов!

Вот какой разговор состоялся у меня с одним из «потусторонних».



https://youtu.be/SpCIsI0dgco


Так что же вы хотели сказать своим постом? – спросят меня.

Всё что я хочу сказать людям, заключено в основных идеях:
1\ Цель жизни – научиться любить, любить несмотря ни на что
2\ Смысл – он везде
3\ Любовь творить необходимость
4\ Всё есть любовь

© роман-хроника "ПОТУСТОРОННИЙ" – Николай Кофырин – Новая Русская Литература – https://www.nikolaykofyrin.ru