Вы спрашиваете, голубушка, хорошо ли мне живется? Хорошо-то хорошо, а всё-таки не знаю, как сказать. Притеснений нет, свобода - самая широкая; даже препонов нет - помните, как в те памятные дни, когда, бывало, страшно одному в квартире остаться - да вот поди ж ты! Удивительно как-то тоскливо. Атмосфера словоно арестантским чем-то насыщена, света нет, голосов не слыхать; сплошные сумерки, в которых витают какие-то вялые существа. Куда бредут эти существа и зачем бредут - сами не знают, но, наверное, их можно повернуть и направо, и налево, и назад - куда хочешь. Всем как-то всё равно. В самых интимных кружках разговоры ведутся какие-то прошлогодние, а иногда и прямо нелепые, а когда идешь вечером по улице, просто оторопь берет. Такого обилия неосвещенных окон никто не запомнит: точно все собрались говеть. А если и видать где-нибудь в окне огонёк, то, наверное, там, при трепетном свете керосиновой лампы, какой-нибудь современный Пимен строчит и декламирует:

Ещё одно облыжное сказанье,
и извещение окончено моё...

Тихо, тетенька! Чересчур уж тихо. Не то чтобы что-нибудь непосредственно грызло, как, помните, в то время, когда всякий сам перед собой исповедовался, а просто самая жизнь как будто оборвалась. Коли хотите, и среди этой тишины, от времени до времени, раздается полемика, но односторонняя и как-то чересчур уж победоносная. Захрюкает вдруг свинья, или кто-нибудь из подсвинков и поросят - и сразу победят. Налгут, наябедничают и, не вызвавши возражений, потонут в собственном навозе. И никто не удивляется, что только изъеденные трихинами голоса свободно раздаются в пространстве; напротив, все как бы убедились, что это единственно подходящая формула, которую способна была отыскать для себя торжествующая современность.

М.Е Салтыков-Щедрин Письма к тетеньке 1882 г.