Погода - жуть. Сыро и темно, дождь льет. Январь прикинулся октябрем. Мрачно на улице и в душе. И не только у меня - депрессия накрыла москвичей, словно грипп. А прививки против этого пасмурного настроения нет. Порылся в своих старых материалах в поисках оптимизма, и отыскал историю из Кирова. Там во время операции на сердце вырубилось электричество. Но все прошло успешно - шунтирование завершили при свете карманного фонарика.
Лучик света от батарейки принес человеку счастье.
И вам удачи...

Свет сердца
Хирург Владимир Вязников сделал операцию на сердце при свете карманного фонарика
Григорий ТЕЛЬНОВ

Михаил Татауров лежал на операционном столе. Его грудная клетка была вскрыта хирургами. Распахнута, словно дверцы шкафа. Внутри, в сокровенной глубине, билось и трепетало сердце.
Болезнь оставила измученному болезнью человеку только один шанс на спасение - скальпель.
- Лечить будем шунтированием, как президента Ельцина, - говорили медики Михаилу Татаурову перед операцией. – Вошьем в сердце новые сосуды. Как молодой бегать будешь!
Михаил тогда благодарно улыбался в ответ. Он, плотник из города Слободской, за год ослабел так, что не мог поднять даже щепку.
Руководитель Кировского кардиохирургического центра Владимир Вязников сам взялся оперировать этого пациента.
Он подошел к столу, когда его коллеги уже сделали свою работу – вскрыли грудь, «выкроили» шунты из вен, расположенных на ноге и под ключицей.
Осталось самое важное – вшить их в сердце.
- Скальпель! – командовал профессор Вязников. – Иглу!
За свою жизнь он сделал более трех тысяч операций. Каждая из них была сложной. Но Владимир Анатольевич не мог предполагать, что нынешняя станет единственной в мире. И что он и его коллеги в этот день окажутся в ситуации, которая станет для них экзаменом.
Вязников делал операцию на работающем сердце. Этот метод требует высочайшего мастерства и предельной точности – нужно вшить шунт, пережав коронарные артерии.
Профессор и его ассистенты работали быстро и слаженно. Все идет по плану - один шунт поставлен, пора браться за второй.
И в этот момент меркнет свет.

Авария
Операционная лампа гаснет. Вырубается монитор, на который выдаются параметры больного. Выключается аппаратура поддержания жизнедеятельности.
Внутри грудной клетки больного темно, словно в могиле.
- Свет! – кричит Вязников. – Дайте свет!
Ассистенты щелкают рубильниками. Бесполезно – энергии нет во всем здании. Идут секунды, минуты.
Вязников зажимает пальцем разрез в сердце. Останавливаться нельзя. Для пациента любое промедление – смерть.
Но как наложить в темноте крошечные, меньше миллиметра, швы?
- Дайте свет! – повторяет профессор. – Ради Бога, дайте свет!
Спина профессора становится мокрой от пота. Но руки не дрожат. Они должны быть твердыми и точными.
Но как вслепую совместить шунт с подготовленными отверстиями?
- Свет! Господи, дайте свет!
Ассистенты подносят к груди больного ларингоскоп. Его лампочка питается от батарейки, но она слишком мала.
Операционная сестра набирает телефон энергетиков:
- У нас нет электричества!
- Авария, - отвечают ей. – Кабель пробило.
Анестезиолог Игорь Чичерин вспомнил о фонарике первым.
- В ординаторской лежит фонарь!
- Быстро сюда!

Луч
Маленький черный фонарик светил ярко. Его луч осветил сердце, пережатую зажимом аорту, подготовленный шунт.
Профессор Вязников действовал так быстро, как никогда в жизни. Он накладывал швы, считая секунды. Ниточка в семь раз тоньше человеческого волоса. Ее видно только через специальные очки. А глаза заливает пот. Но профессор шьет.
В мозгу бьется мысль - только бы успеть! Если промедлить, то сердце не оживет.
Восемнадцатый стежок. Девятнадцатый. Двадцатый. Все!
Зажимы сняты. Сердце наполняется кровью. Оно бьется!
- Все в порядке, - говорит профессор. – Спасибо всем!
И бросает взгляд на соседнюю операционную, где работает бригада хирурга Олега Дербенева:
- Как там у них?

Клапан
Олега Дербенева и его ассистентов отключение света застало в самый ответственный момент. Они вшивали пациенту Геннадию Княгину протез митрального клапана. Операция шла на отключенном сердце. Жизнь больного поддерживал аппарат искусственного кровообращения.
Аппаратура выключилась разом.
Врач-перфузиолог Александр Горев среагировал на ЧП мгновенно.
Он выхватил из гнезда рукоятку ручного вращения насоса.
Вставил ее в аппарат. И начал крутить.
- Кровообращение есть!
Сто вращений в минуту. Не больше, не меньше. Не ускоряя, не замедляя ход - иначе перепад давления повредит сосуды.
Когда правая рука уставала, Горев крутил левой. Потом его меняли другие. Рядом ассистенты и сестры ритмично сжимали мешок аппарата искусственных легких, обеспечивая дыхание.
А хирург Дербенев шил вслепую. Он зафиксировал протез клапана тринадцатью швами. Бригада работала четко, как часы. Как сердце с вшитым ими клапаном.
Свет загорелся, когда все уже было позади.
Потом хирург Олег Дербенев записал в протоколе операции, что электричество отключалось на тридцать минут.
Эти полчаса показались ему и его коллегам вечностью.

Пациенты
Геннадий Княгин и Михаил Татауров очнулись от наркоза следующим утром. Профессор Владимир Вязников так и не сказал своему пациенту о случившемся со светом:
- Все хорошо, теперь будете жить долго!
Хирург Олег Дербенев тоже решил не говорить Геннадию Княгину про происшедшее в операционной. Сказал осторожно, чтобы не травмировать психику:
- Операция прошла успешно, но вчера были некоторые проблемы…
- Я знаю, - ответил больной.
- От кого? – опешил врач.
- Доктор, меня ангелы звали!