Кончается год, и сейчас очень хочется, чтобы вместе со снегом в наши души пришла чистота. Мечтаю, как и все Вы, чтобы боль и зло ушли, чтобы мы жили в добре и мире. Дай Бог, чтобы сбылось! Один из моих старых друзей на днях уезжает в Хадж в Мекку. Мусульмане верят, что там каждый человек стоит прямо перед Богом. И просьбы и слова обязательно дойдут. Я не мусульманин, но Господь для всех один. И я попросил друга-хаджи, чтобы он попросил там гармонии. Для меня, для всех...
А еще я очень хочу, чтобы не случилось терактов и Гражданской войны в России. Не дай Бог...
Обид у людей много, но если в слепой жажде справедливости прольется кровь, мы можем потерять разум. Как в Кандапоге. Дай Бог, чтобы 2007-й год был мирным и тихим.
Сегодня я выкладываю два своих старых репортажа из Беслана. Один был написан мной за час до штурма школы. А другой - сразу же после него. В этих текстах есть живое ощущение тех событий - я был там. И видно, как призрачна бывает надежда...
Мира и добра всем, друзья!


В Беслане молятся о чуде
Родственники заложников вместе с епископом Ставропольским и Владикавказским Феофаном отслужили молебен о спасении захваченных детей
Григорий ТЕЛЬНОВ
Лица собравшихся на площади людей потемнели от горя и слез. Многие из них не смыкают глаза уже третьи сутки.
- Каждую секунду я думаю о своих близких, - говорит нам Раиса Гагиева. – У меня в школе дочка Альбина и внучка Амина. Малышке всего четыре годика. Она очень слабенькая, недавно ей делали операцию на сердце. Как она там, жива ли? Среди первой группы освобожденных ее нет…
Родственники заложников стеной обступают вышедшего к ним доктора Рошаля. Увы, утешить он их может не многим. Вид у врача измученный – он едва стоит на ногах от усталости. Люди передают для доктора стул – он плывет прямо над головами, как эстафетная палочка.
- Спасибо за заботу, друзья, - произносит Рошаль. – Но я не сяду, чтобы вы могли меня видеть все.
Женщины одобрительно кивают – за эти полные горя дни они слышали много слов от разных должностных лиц. Многое из произнесенного тогда оказалось ложью. Пусть во благо, чтобы не допустить паники, но все-таки неправдой. Поэтому матери пристально смотрят в лицо доктора Рошаля, пытаясь прочесть истину в его глазах.
И он чувствует это напряжение, подыскивая честные слова:
- Положение очень серьезное, сомнений нет. Враг очень жесток. Я выхожу на переговоры по десять пятнадцать раз за сутки. И всегда получал один и тот же ответ «нет» на просьбу передать хотя бы медикаменты, продукты и воду. Среди заложников и детей есть больные. Сейчас главный вопрос – сколько смогут продержаться малыши в таких условиях. Как врач я оцениваю его в семь-восемь дней…
Где-то рядом раздается взрыв. Это рванула выпущенная бандитами из подствольного гранатомета бомба. Рошаль не ведет даже бровью.
За минувшие дни здесь привыкли к взрывам и выстрелам.
- Я не знаю ни одного требования террористов, - продолжает Рошаль. – Их Руцкой передал штабу, а через пятнадцать минут они лежали на столе у Путина. Могу сказать, что за минувшую ночь президент не сомкнул глаз. Все делается, для того чтобы освобождение было без штурма…

Списки
Даже на второй день число заложников неизвестно. Руслан Аушев – единственный, кто побывал в школе, считает, что там более тысячи человек. Александр Дзасохов предполагает, что заложников вдвое меньше.
Поразительно, но точной цифры нет до сих пор. Когда доктор Рошаль попросил родственников заложников, которых нет в списках, поднять руки, откликнулось сразу двадцать человек.
В руках террористов на пятницу оставалось шестнадцать дошкольников. Доктор Рошаль сказал, что они живы.
Родственники диктуют фамилии своих близких представтелям МЧС.
- У меня там четверо, - протягивает бумажку пожилая женщина в черном платье. – Сидаков Альберт, Сидакова Зита и их дети – трехлетний Давид и и шестилетний Геор.
- А это правда, что всех мужчин расстреляли? – этот вопрос женщины задают каждому военному, который идет со стороны осажденной школы. Офицеры отводят глаза. По официальным данным, погибших среди заложников уже 21 человек, но женщины хотят верить, что все живы…
Тела погибших пока не отдали, обещали сделать это в пятницу утром, но потом сорвалось. У бандитов сдали нервы, началась стрельба и переговоры пришлось вести снова.

Побег
Единственный заложник, которому удалось бежать, лежит в больничной палате. Тридцатитрехлетнему Аслану Кудзаеву удалось выпрыгнуть из окна второго этажа, когда его заставили выкидывать трупы. Он понял, что его тоже расстреляют и прыгнул. Спасла его дымовая завеса – солдат-спецназовец прикрыл его, бросив дымовую гранату.
Если бы не это, Аслан бы не выбрался. При падении он сломал ногу.
Уже в больничной палате он узнал, что бандиты в числе других заложников выпустили его жену Алину и дочку Мадину. Младшая Дзеро, осталась пока там.
- Не делайте из меня героя, - говорит Аслан. – Герои все там…

Заложники
О том, что делают в школе заложники, освобожденные пока не рассказывают. ФСБ запретило им всякий контакт с прессой. На общение с журналистами они идут только при условии, если не будут названы имена.
Происшедшее в школе они называют кошмаром. За все время детям раздали по карамельке и паре таблеток глюкозы с сахаром. От водопроводной воды на теле появляется сыпь.
Детям не разрешают вставать – только в туалет. За малышами ухаживает пятидесятитрехлетний Эльбрус Худаев. Он известный в Осетии музыкант, руководитель ансамбля. В заложники Эльбрус попал вместе с девятилетним сыном Георгием.
Дочь Мадина верит, что отец и брат вернутся из плена живыми.
- Отец носит бороду, - говорит она. – А ваххабиты бородатых уважают. Мне раньше не нравилась его борода, хотела, чтобы он побрился. А сейчас я верю, что она его спасет…

Малышка
Шестимесячная Алена, самая маленькая из заложниц, уже дома. Ее папа Руслан Цекаев был в командировке в Самаре, когда случился захват. Он немедленно вернулся в Беслан.
- Алена чувствует себя хорошо, - показывает дочку отец. – Мы ее искупали и уложили спать. Вот только переодеть не во что – наш дом рядом со школой, туда сейчас не пускают…
Мама Алены осталась среди заложников. Фатиме предлагали выйти вместе с младшей дочкой, бросив двух других своих детей, десятилетнюю Кристину и трехлетнего Махара. Она отказалась, передав Алену выходящим на свободу.
- Фатима поступила правильно, - говорит ее муж. – Я жду их и надеюсь только на хорошее…

Моление
Епископ Ставропольский и Владикавказский Феофан приказал, чтобы за заложников молились во всех храмах. А сам приехал к родственникам заложников на площадь в Беслан, чтобы поддержать их.
- Услышь, Боже, моление мое, когда сердце мое в скорби…- звучит над ней голос владыки. И кажется, его молитва доносится не только до осажденной школы – до самого неба.
- Господи, спаси наших детей от рук творящих беззаконие варваров, - повторяют вслед за епископом люди слова молитвы. – Боже, вразуми врагов наших, отведи беду…
Владыка Феофан благословляет всех, кто подходит к его руке.
- Я верю, что Господь не оставит наших детей, находящихся в узах, - произносит епископ.
- А есть ли этому знамение? – спрашиваем мы.
- В церкви в Феогдоне начала мироточить икона Богородицы. Это добрый знак…

Штурм
...Все произошло не так, как планировалось. Совсем не так. МЧСовцы приехали забирать трупы и передавать еду. Но в тот самый момент, когда они подняли с земли тело одного из погибших, со стороны школы раздался выстрел. Проклятый случайный выстрел – у кого-то из боевиков сдали нервы. И тогда внутри школы громыхнул мощный взрыв. Как выяснилось позже, это подорвала заряд одна из шахидок.
И началось ужасное.
Пули боевиков свалили эмчеэсовцев. Наблюдавашие за школой родственники заложников попадали в траву.
И тогда спецназ пошел на штурм. Бойцы еще с ночи сидели на скрытых позициях вблизи школы.
Первая атака захлебнулась. Боевики ответили таким огнем, что спецназ запросил поддержки.
Когда ударили танки, женщины взвыли.
- Там же дети!
- Это болванками бьют, чтобы пробить брешь в стене, - сказал кто-то из мужчин. Иначе не прорваться…
Бой разгорался, словно политый бензином костер.
Его круговерть завертела всех – спецназовцев ФСБ, солдат-срочников, милиционеров-ополченцев.
Ополченцы повязали себе на рукава белые бинты, условный знак, чтобы их не приняли за боевиков.
Вместе с добровольцами-осетинами мы пытаемся прорваться к школе. Улицу Лермонтова простреливают, на ней залегли милиционеры и солдаты срочники.
- Назад, убьют! – орет капитан-гаишник.
Ему отвечают матерной фразой. А потом, уже чуть мягче:
- Извини, браток, там наши дети!
Ополченцы вооружены кто чем - от охотничьих ружей до пулеметов.
В руках парня, который бежит рядом с нами, чеченский автомат «Борз».
Бой идет уже второй час.
Мы перебежками добираемся до молоденьких срочников. Их командир, лейтенант в интеллегентных очках без оправы очень похожий на школьного учителя, явно рад подкреплению.
- Что-то не так пошло, - говорит он нам. – Не так, как хотели.
Его бойцы пытаются отвечать на выстрелы из школы.
- Не стрелять, там же дети! – одергивает их лейтенант.
- Все хреново, - плюет на землю сержант. – Мне двадцать дней до дембеля всего осталось.
По рации звучит команда «Вперед!» и лейтенант уводит своих бойцов в другую зону.
А партизанский отряд ополченцев рвется дальше.
Милиционеры их уже не пытаются останавливать – многих ополченцев знают в лицо.
Майор-милиционер кивает на нас:
- А вас куда на хрен несет?
- Мы журналисты. С ними.
Ополченцы кивают – да.
- Помогут раненых таскать, - говорит про нас старик с охотничьим ружьем.
Мы бежим от двора к двору вдоль железнодорожной линии. Выстрелы сливаются в сплошной треск.
- Носилки, быстрей! – кричат справа. И два солдата откуда-то из подворотни выбегают с носилками из брезента. Одна ручка сломана.
- Много пришлось таскать?
- Да. – отвечает солдат. – Курить есть?
- Держи!
Опять слышны взрывы.
Один из выстрелов перебивает контактный провод железнодорожной линии и он с искрами падает на рельсы.
Куры из ближайшего двора не разбегаются от грохота, а сбиваются в кучу.
Мы тоже по какому-то птичьему инстинкту прячемся от пуль вповалку.
- Рассредоточится! – кричит один из ополченцев. Но добровольцы его не слушают. У каждого своя цель – добраться до школы и забрать своих.
- В школе пожар! – кричит слышится по рации. Из переулка выруливает пожарная машина и попадает под выстрелы.
Пожарные сдают назад. Но одному расчету все же удалось прорваться. Эти парни в своих ярких робах как мишени в тире. Идет бой за второй этаж, а они пытаются тушить пожар.
За спиной ополченцев вдруг появляется спецназовец в броне и маске.
- А ну, быстро назад! – орет он. – По своим бьете!
Его посылают куда подальше. И тогда спецназовец передергивает затвор своего автомата:
- Назад, быстро! Не то перестреляю как террористов!
Мы отползаем за угол.
Мимо пробегает генерал с автоматом.
- Сволочи, - говорит нам старик-ополченец. – Все потому, что опять ФСБ все просрал. Ведь чеченцы задешево все лето школу ремонтировали.
Ну и заложили туда все, что хотели как на стадионе в Чечне. Тепе6рь три часа их не можем выбить…
- Дети! – кричит парень с биноклем.
Спецназовцы на руках вытаскивают заложников.
Дети в крови и в шоке.
Ополченец Заур Дзабиев вырывает из рук солдата мальчика.
- Ваш?
- Мой племянник, Хадиков его фамилия…
Женщина в рваном платье с кровавым лицом пытается идти сама. Поддерживаю ее за руку.
- Как там? – спрашиваю на бегу.
Она пытается что-то ответь, но губы не слушаются ее.
-Там ужасно…
«Скорых» не хватает. И заложников грузят в оказавшиеся поблизости автомобили. Сюда, за ранеными приезжают и на мэрсах и на раздолбанной оке.
- Моя дочь! – кричит женщина. – Дайте ее мне!
Девочку выносят из другой машины и кладут на носилки к матери.
Она счастливо улыбается:
- Жива!
Ополченец Олег Касумов ищет своих.
И не находит.
- У меня сестра в школе завучем работает. Лена Ганиева ее зовут.
Не знаете где она?
Женщина отрицательно мотает головой.
Олег садится на землю и плачет.
- У меня там четверо. Это не спецоперация, а бардак!
Нам нечем ему возразить.
- Живых больше, - говорит солдат.
Норд-Ост все-таки повторился.