Как и полагается старшей сестре, Александра покровительствовала Марии, а ее дочь, Женя - своему младшему кузену Славе. Например, она познакомила его со своей подругой Верой Лукьяновой 

[430x699]

и следила, чтобы переписка между ними не прерывалась. Письма шли с Траурной улицы (которая выходила прямо к Большеохтинскому кладбищу), где жила Вера в Петербурге, - в Мертвый переулок в Москве и обратно. Вячеслав был гибким и таким отношением к себе, кажется, не тяготился. Позже, в блокаду, это покровительство спасло ему жизнь: через Женю (ее муж, Бушуев, был тогда директором завода) удалось достать трехлитровую бутыль рыбьего жира – с ним протянули первую страшную зиму 1941-42 годов. Бушуевы, а затем и Боковы жили при советах безбедно, занимали важные посты, а про коммунальные квартиры узнавали лишь от бедных родственников. Моя мама, дочь Вячеслава Александровича, чувствовала себя рядом с ними неудачницей и стеснялась их. Ирина отдавала ей свою старую одежду и мебель с дачи.

        Потом, после смерти моего отца, когда я стал очищать квартиру от скопившегося в ней мусора, мама жаловалась им на меня. Они звонили, требовали ответа, что происходит, будто хватали шалопая за ухо. Во время маминой болезни я не звонил им – не те это люди. Однако, им звонила мамина приятельница, с которой я время от времени разговаривал. В конце сентября 2005 года, за месяц до маминой смерти, Ирина решила посетить ее в больнице. Мама была в очень плохом состоянии и почти уже ничего не видела: зоны коры головного мозга, ответственные за зрение, были к тому времени у нее уже разрушены. Мама очень волновалась, негодовала, к чему это было нужно. Я не видел их встречи, пришел в больницу только на следующее утро. Мама сидела на кровати так, как ее оставила Ирина, и находилась в спутанном состоянии сознания: не различала когда день, когда ночь. В себя она больше уже не пришла. В последний раз я позвонил Боковым уже после маминой смерти, за день до похорон. Меня опять словно бы щипали за ухо. Затем я видел их на похоронах: они были слабы, старомодны, но по-прежнему высокомерны. Человек остается высокомерным, пока не имеет в виду собственную смерть.