я жизнью обязан мёртвым за то, что умею дышать и любить.
(с)
эти серые будни – сегодня вторник, я живой собираю себя из осколков цветного стекла и рваных страниц ярких журналов о моде, чтобы потом не было больно и трудно искренне улыбаться худыми скулами, на фотографиях прошлого, беременного холодом, я счастливый, а сейчас… – о небо, я хочу ребёнка с его глазами, мне нужно знать, что он был, заласкал, занежил, приручил меня отчаянного, истеричного, и я в ответе за память о хрупкости жизни, меня можно изломать и избить, заставить плакать, но я всё равно буду – «я обещал ему жить!».
он мне снится нежным и ласковым мальчиком, ещё не жестоким, ещё не грубым, пронзительным, но нужно проснуться, нужно травянистый его запах вымыть из ноющего тела, нужно не плакать, море обмелело и небо заболело дождями, вокруг вода; «он умер!» – я избитый, убитый, живой, а он умер, умер, умер, значит больше никогда не_, иногда лопатками чувствовать его, и искать его, бережно хранить пустоту внутри; вспомни – ты немел от боли, хрипнул от крика, ты бил себя на осколки, стёкло, а он гладил по голове маленького и истеричного, целовал в висок, вспомни; сроки, какие сроки, будет девочка, будет счастье, всё, что осталось от него: пепел, фотографии, тепло внизу живота, растеряно, тошнило кровью на втором месяце; не вернуть, значит, пора смириться, влюбиться так, чтобы забыть его, просто влюбиться, а не носить кольцо на безымянном пальце; он мне снится ярким, я судорожно к нему прижимаюсь, говорит – «отпусти меня!», а я держусь, но не хватает сил; прости меня, прости, прости, прости, я забыл, какого цвета твои глаза, слева или справа родинка на ключице, сколько ложек сахара и твой голос, прости, прости, прости меня, ты мёртв, а я должен жить.