Тот кто читал "Тропик Козерога" вероятно помнит первое впечатление от бешенного темперанта автора с первых страниц. Какой хрен там Восток со своими истошными воплями "Асса" и "Банзай". Хорошо что он стал писателем, а не военным, к примеру. А то этот парень был бы также убедителен. Но вот среди всего этого чудесного высера, хренакс и вылезет его внутреннее я. Не то, которое авторы рисуют в воображении перебирая мозаику слов, а то, которое пожалуй, есть у каждого где-то там, глубоко внутри.

"Чудо и тайна жизни -- все это задушили в нас, когда мы стали ответственными членами общества! До тех пор, пока нам не пришлось работать, мир был очень маленьким, мы жили на опушке мира, на самой границе неведомого.
На что уж мал мир древних греков, а и то он был достаточно
глубок, чтобы предстать перед нами во всем разнообразии приключений и
теорий. И не так уж мал, поскольку таил неограниченные возможности. Я ничего
не выиграл, когда раздвинулся мой мир; напротив, я многое потерял. Мне
хочется становиться все более и более ребенком и выйти за границы детства в
противоположном направлении. Мне хочется идти точно против нормальной линии
развития, вступить в суперинфантильную область бытия, которая будет безумной
и хаотичной, но не такой безумной и хаотичной, как мир вокруг меня. Я
побывал в обличий взрослого, отца, ответственного члена общества. Я
зарабатывал свой хлеб насущный. Я приспособился к миру, не отвечающему моим
устремлениям, Я хочу вырваться из этого раздвинувшегося мира и вновь стать
на границе неведомого мира, который повергнет в тень тот бледный,
односторонний мир. Я хочу уйти от ответственности отцовства к
безответственности неподначального человека, которого нельзя ни принудить,
ни обольстить, ни уговорить, ни подкупить, ни оклеветать. Я хочу взять в
проводники лесного духа Оберона*, который, раскинув черные крыла, закроет
ими и красоту и ужас прошлого; я хочу бежать навстречу вечной заре без
оглядки, не ведая ни сожалений, ни раскаяния, ни терзаний совести. Я хочу
обогнать изобретательного человека, проклятие земли, чтобы стать перед
непреодолимой бездной, которую не помогут пересечь и мощнейшие крылья. Даже
если мне суждено стать диким, естественным парком, куда заглядывают лишь
праздные мечтатели, я не должен оставаться здесь, в предопределенном
самодовольстве ответственной, взрослой жизни. Мне следует так поступить в
память о жизни, несравнимой с той, что была мне обещана, в память о жизни
ребенка, задушенного и удавленного с общего согласия смирившихся. Я
отказываюсь от всего, что создали отцы и матери. Я возвращаюсь в мир, еще
меньший мира эллинов, в мир, который доступен прикосновению вытянутой руки,
в мир того, что я знаю, вижу и время от времени признаю. Любой другой мир мне ни о чем не говорит, он мне чужд, он
мне враждебен. Но, вновь оказавшись в том дивном мире*, что я увидел
ребенком, я не хочу задерживаться в нем. Я хочу прорваться назад, в еще
более дивный мир, из которого, должно быть, некогда вышел. На что он похож
-- я не знаю, я даже не уверен, что отыщу его, но это мой мир, и ничто
больше меня не интересует".